psyhologies.ru
тесты
PSYCHOLOGIES №8

Александр Иличевский: «Наше удовольствие от пейзажа – часть удовольствия Творца»

Слушать умные разговоры – одно удовольствие. Журналист Мария Слоним спрашивает писателя Александра Иличевского, каково быть аналитиком в литературе, почему стихия языка существует поверх границ и что мы узнаем о себе, перемещаясь в пространстве.
Александр Иличевский
Мария Слоним:  

Когда я начала тебя читать, меня поразила огромная палитра красок, которые ты щедро выбрасываешь. У тебя все про то, какая жизнь на вкус, на цвет и на запах. Первое, что меня зацепило, это знакомые пейзажи – Таруса, Алексин. Ты не только описываешь, но и пытаешься осознать?

Александр Иличевский:  

Здесь дело не только в любопытстве, а в вопросах, которые возникают, когда ты смотришь на пейзаж. Удовольствие, которое доставляет тебе пейзаж, ты пытаешься как-то расшифровать. Когда ты смотришь на произведение искусства, на произведение жизни, на человеческое тело, удовольствие от созерцания рационализируется. Удовольствие от созерцания женского тела можно, например, объяснить пробуждающимся в тебе инстинктом. А когда ты смотришь на пейзаж, совершенно непонятно, откуда берется атавистическое стремление этот пейзаж узнать, продвинуться в него, понять, каким образом этот пейзаж подчиняет тебя.

М. С.:  

То есть ты пытаешься отразиться в пейзаже. Ты пишешь, что «все дело в способности пейзажа отразить лицо, душу, некое человеческое вещество», что тайна заключается в возможности взглянуть в себя сквозь пейзаж1.

А. И.:  

Алексей Парщиков, мой любимый поэт и учитель, говорил, что глаз – это часть мозга, вынесенная на открытый воздух. Сама по себе вычислительная мощность зрительного нерва (а его нейронная сеть занимает чуть не пятую часть мозга) ко многому обязывает наше сознание. То, что запечатлевает сетчатка, больше, чем что бы ни было, формирует нашу личность.

Алексей Парщиков говорил, что глаз – это часть мозга, вынесенная на открытый воздух

Для искусства процедура анализа восприятия – обычное дело: когда ты пытаешься разобраться в том, что тебе доставляет удовольствие, этот разбор может усилить эстетическое наслаждение. Вся филология происходит из этого момента усиления наслаждения. Литература замечательно дает всякого рода способы продемонстрировать, что человек как минимум наполовину – пейзаж.

М. С.:  

Да, у тебя все про человека на фоне пейзажа, внутри него.

А. И.:  

Однажды возникла такая дикая мысль, что наше удовольствие от пейзажа – часть удовольствия Творца, которое он получал, глядя на свое творение. А ведь созданному «по образу и подобию» человеку в принципе свойственно пересматривать и получать удовольствие от того, что он сделал.

Александр Иличевский ФОТО Маша Кушнир 
М. С.:  

Твое научное происхождение и бросок в литературу. Ты не просто интуитивно пишешь, но и пытаешься применить подход ученого.

А. И.:  

Научное образование – серьезное подспорье расширения кругозора; а когда кругозор достаточно широк, то много интересного можно открыть, хотя бы только из любопытства. Но литература – это нечто большее. Для меня это не вполне уловимый момент. Я отчетливо помню, когда впервые прочитал Бродского. Дело было на балконе нашей пятиэтажной хрущобы в Подмосковье, отец вернулся с работы, принес номер «Огонька»: «Посмотри, тут нашему парню дали Нобелевскую премию».

Я в это время сидел и читал Теорию поля, второй том Ландау и Лившица. Я помню, как нехотя отреагировал на слова отца, но взял журнал полюбопытствовать, что там эти гуманитарии придумали. Я учился в Колмогоровском интернате при МГУ. И там у нас выработалось стойкое пренебрежение к гуманитарным наукам, включая химию почему-то. В общем, Бродского я посмотрел с неудовольствием, но наткнулся на строчку: «…Ястреб над головой, как квадратный корень из бездонного, как до молитвы, неба…»

Я подумал: если поэт знает что-то о квадратных корнях, значит, стоило бы присмотреться к нему внимательней. Что-то меня в «Римских элегиях» зацепило, я начал читать и обнаружил, что смысловое пространство, которое было у меня при чтении Теории поля, каким-то странным образом той же природы, что чтение стихов. В математике есть термин, который пригоден для описания подобного соответствия разной природы пространств: изоморфизм. И этот случай мне запомнился, поэтому я и заставил себя обратить внимание на Бродского.

Студенческие группы собирались и обсуждали стихи Бродского. Я приходил туда и молчал, потому что все, что там слышал, мне ужасно не нравилось

Дальше уже начались варианты баловства. Студенческие группы собирались и обсуждали стихи Бродского. Я приходил туда и молчал, потому что все, что там слышал, мне ужасно не нравилось. А потом я решил над этими «филологами» подшутить. Написал стихотворение, подражая Бродскому, и подсунул им для обсуждения. И они всерьез начали эту ерунду обдумывать и спорить о ней. Я послушал их минут десять и сообщил, что это все бред сивой кобылы и было написано на коленке пару часов назад. Вот с такого баловства все началось.

М. С.:  

Огромную роль в твоей жизни и книгах играют путешествия. У тебя герой – путешественник, странник, все время ищущий. Как и ты. Что ты ищешь? Или ты убегаешь?

А. И.:  

Все мои передвижения были довольно интуитивны. Когда я в первый раз уехал за границу, это было даже не решение, а вынужденное движение. Академик Лев Горьков, руководитель нашей группы в Институте теоретической физики имени Л. Д. Ландау в Черноголовке, однажды собрал нас и сказал: «Если вы хотите заниматься наукой, то вам нужно постараться уехать в зарубежную аспирантуру». Поэтому у меня не было особенных вариантов.

М. С.:  

Это какой год?

А. И.:  

91-й. Пока я учился в аспирантуре в Израиле, родители уехали в Америку. Мне нужно было с ними воссоединиться. И тут у меня тоже не было выбора. А самостоятельно я принимал решение переехать дважды – в 1999 году, когда решил вернуться в Россию (мне казалось, что сейчас самое время строить новое общество), и в 2013 году, когда решил уехать в Израиль. Что я ищу?

Человек, как ни крути, социальное существо. Какой бы он ни был интроверт, все-таки он – продукт языка, а язык – это порождение социума

Ищу я какой-то естественности существования, пытаюсь соотнести свое представление о будущем с будущим, которым обладает (или не обладает) общность людей, выбранных мной для соседства и сотрудничества. Ведь человек, как ни крути, социальное существо. Какой бы он ни был интроверт, все-таки он – продукт языка, а язык – это порождение социума. И тут без вариантов: ценность человека – это ценность языка.

М. С.:  

Все эти поездки, переезды, многоязычие… Раньше это считалось эмиграцией. Сейчас уже нельзя сказать, что ты эмигрантский писатель. Какими были Набоков, Конрад…

А. И.:  

Ни в коем случае. Сейчас совершенно иная ситуация. Бродский был абсолютно прав: человек должен жить там, где он видит ежедневно вывески, написанные на том языке, на котором он сам пишет. Все остальное существование противоестественно. Но в 1972 году не было интернета. Сейчас вывески стали другими: все необходимое для жизни теперь размещается в Сети – в блогах, на новостных сайтах.

Границы стерлись, культурные границы уж точно перестали совпадать с географическими. В общем-то, именно поэтому у меня нет острой необходимости учиться писать на иврите. Когда в 1992 году я оказался в Калифорнии, то уже через год пробовал писать по-английски. Конечно, мне было бы приятно, если бы меня перевели на иврит, но израильтян не интересует то, что написано по-русски, и это во многом верная установка.

М. С.:  

Кстати об интернете и соцсетях. Твоя книга «Справа налево»: я отрывки из нее читала в ФБ, и это потрясающе, потому что сначала были посты, а получилась книга.

А. И.:  

Существуют книги, которые вызывают лютый восторг; такой всегда для меня была «Придорожная собачонка» Чеслава Милоша. У него небольшие тексты, каждый – на страницу. И я думал, что неплохо было бы что-то сделать в этом направлении, тем более сейчас короткие тексты стали естественным жанром. Я частично написал эту книжку в своем блоге, «обкатал» ее. Но, конечно, оставалась еще композиционная работа, и она была нешуточной. Блог как инструмент письма эффективен, но это только полдела.

М. С.:  

Мне безумно нравится эта книга. Она состоит из историй, мыслей, заметок, но сливается в, как ты говорил, симфонию…

А. И.:  

Да, эксперимент оказался неожиданным для меня самого. Литература, в общем-то, некий корабль посреди стихии – языка. И корабль этот лучше всего идет, держа бушприт перпендикулярно волновому фронту. Следовательно, курс зависит не только от штурмана, но и от прихоти стихии. Иначе невозможно сделать так, чтобы литература стала слепком времени: только стихия языка способна его, время, вобрать.

М. С.:  

Мое знакомство с тобой началось с пейзажей, которые я узнавала, а потом ты показывал мне Израиль... Тогда я увидела, как ты не только глазами, но и ногами чувствуешь пейзаж Израиля и его историю. Помнишь, мы мчались, чтобы успеть увидеть горы на закате?

А. И.:  

В тех краях, в Самарии, мне недавно показали одну удивительную гору. Вид с нее такой, что аж зубы ломит. Там так много разных планов горных кряжей, что, когда садится солнце и свет падает под низким углом, видно, как эти планы начинают различаться по оттенку. Перед тобой румяный персиковый Сезанн, он разваливается на ломти теней, тени от гор прямо-таки мчатся через ущелья в последние секунды. С той горы сигнальным костром – на другую гору и так далее до Месопотамии – сведения о жизни в Иерусалиме передавались в Вавилон, где томились еврейские изгнанники.

М. С.:  

Мы тогда немножко опоздали к закату.

А. И.:  

Да, самые драгоценные секунды, все пейзажные фотографы пытаются поймать этот момент. Все наши путешествия можно было бы назвать «охота за закатом». Вспомнил историю, связанную с нашими символистами Андреем Белым и Сергеем Соловьевым, племянником великого философа, у них была идея идти сколько хватит сил за солнцем. Есть дорога, нет дороги, все время надо идти за солнцем.

Однажды Сергей Соловьев встал со стула на дачной веранде – и действительно ушел за солнцем, его трое суток не было, а Андрей Белый бегал по лесам, искал его

Однажды Сергей Соловьев встал со стула на дачной веранде – и действительно ушел за солнцем, его трое суток не было, а Андрей Белый бегал по лесам, искал его. Я всегда эту историю вспоминаю, когда на закате стою. Есть такое охотничье выражение – «стоять на тяге»…

М. С.:  

Один твой герой, физик по-моему, говорит в записках об Армении: «А может быть, здесь и остаться навсегда?» Ты все время движешься. Можешь себе представить, что ты бы где-то остался навсегда? И продолжал писать.

А. И.:  

У меня только недавно возникла именно такая мысль. Я часто хожу по Израилю в походы и однажды нашел место, в котором мне просто очень хорошо находиться. Я прихожу туда и понимаю, что это – дом. Но дома там не построить. Там только можно поставить палатку, поскольку это заповедник, так что мечта о доме все-таки остается несбыточной. Она мне напоминает историю о том, как у нас в Тарусе, на берегу Оки появился камень, на котором было высечено: «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева».

Об эксперте

Александр Иличевский – писатель, поэт, родился в Сумгаите (Азербайджан) в 1970 году. По образованию физик. Лауреат литературных премий; получил «Русский Букер» 2007 года за роман Матисс и «Большую книгу» 2010 года за роман Перс. Недавно вышла его книга короткой прозы «Справа налево» (АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2015).

1 Рассказ «Костер» в сборнике А. Иличевского «Пловец» (АСТ, Астрель, Редакция Елены Шубиной, 2010).
P на эту тему
Авторизуйтесьчтобы можно было оставлять комментарии.

новый номерДЕКАБРЬ 2016 №11128Подробнее
psychologies в cоц.сетях
досье
  • Что нам хочет сказать наше бессознательноеЧто нам хочет сказать наше бессознательноеВ нем сомневаются со времен Фрейда, и тем не менее оно остается лучшей моделью для объяснения наших эмоций и поведения. Бессознательное говорит с нами на языке сновидений. Мы можем наладить с ним диалог без слов, заглянуть в него с помощью проективных тестов или анализа семейной истории. Все это – разные способы расслышать сигналы бессознательного, вступить с ним в контакт. Как это сделать самим или с помощью психотерапевта? Об этом – наше «Досье». Все статьи этого досье
Все досье