текст: Виктория Белопольская 
PSYCHOLOGIES №20

Шарлиз Терон: «Я не буду судиться с тем, кого любила»

У нее есть дети, «Оскар», красота, почетное звание амбассадора Dior, большая любовь в прошлом и, возможно, в будущем. А еще – трагический опыт, разочарования, неудачи… У нее есть все, что человек может получить от жизни. И в свои 42 она этого не отрицает. Она принимает мир таким, какой он есть. Чтобы попытаться его улучшить.
Шарлиз Терон: «Я не буду судиться с тем, кого любила»

Я заказал для нас столик в ресторане в Майами. Терраса живописно нависает над кромкой океана, в который медленно, переливаясь разными цветами, погружается солнце. Внизу все расслабленно, курортно, все наслаждается спокойствием. И настраивает на умилительно-романтический тон: закат золотит ее волосы и последними лучами ласкает открытые плечи…

«Тьфу, еще раз говорю: ужин – ранний, выпивка поздняя!» – ее решительный голос врывается в мои мыслительные штампы. Она отвлеклась от нашего разговора, чтобы ответить на телефонный звонок. И ее низкий голос, ироничный тон, как и почти все в ней, – отрицание штампов и умилительности. Она немыслимо красива, ее рост 180 см. Очень искренна, но в ее ответах ни слова лишнего.

Терон – прекрасная блондинка, не сыгравшая ни в одной романтической комедии. Легко обрилась наголо для роли однорукой бандитки в «Безум­ном Максе» и набрала 15 кг ради того, чтобы быть убедительной в еще не вышедшем «Талли», фильме о материнстве.

Она изменяла свою божественную внешность и становилась ужасной, чтобы рассказать казавшуюся ей важной историю серийной убийцы-мужененавистницы в «Монстре». Шарлиз гордится «Оскаром» за него, но не потому, что наградили именно ее, – просто ни один прокатчик не хотел выпускать «этот пугающий фильм», а она не струсила и стала его продюсером.

Еще актриса гордится призами от Victoria’s Secret за «самые сексуальные ноги в мире», потому что это самое искреннее и одновременно самое глупое одобрение, которое ей досталось от мира. «О да, у меня в офисе и полы зеркальные, чтобы я всегда могла наблюдать свои самые сексуальные ноги!» – опять иронизирует она, опрокидывая «отвертку».

Дело в том, что Шарлиз Терон не ищет одобрения. Она не очень интересуется мнением о себе и живет личным ощущением того, что она должна и чего хочет. Причем живет по преимуществу в своем кругу: здесь, в Майами, она снимает дом для себя, детей – Джексона и Огуст, пресс-агента Аманды («Она меня убьет за наш разговор!»), ассистентки Элизабет и подруги Синди – художника по костюмам.

При всей безукоризненной воспитанности в ней есть определенность, которую можно принять и за резкость. Она не сторонится не вполне печатных выражений, для нее практически нет безусловных авторитетов, и она может сказать тебе в глаза нечто колкое – за ней, что называется, не заржавеет. Вот как сейчас.

Шарлиз Терон: «Я не буду судиться с тем, кого любила»Бенони, ЮАР, 1992 год
Шарлиз Терон:  

Слушайте, вы, мужчины, какие-то слезливые романтики. Ваша романтичность – в рационализации. Вы стремитесь запихнуть мир в рамки разумного. А он стихиен. Жизнь – это буря, гроза, шторм. Забыть не могу, как режиссер моего первого значительного фильма «Адвокат дьявола» Тейлор Хэкфорд устроил мне штук 15 проб, я на них весь фильм уже сыграла, а он говорит: «Ну не верю я! Разве вам мужчина может изменить?»



И вот это типично мужское: вы считаете, что изменяют только некрасивым, злым, нехорошим людям. А добрым красавицам и красавцам – ни-ни. Будто у измены, у расставания непременно есть причина, которую можно рационально оформить в словах.

Psychologies:  

Тут трудно удержаться и не спросить о ваших мужчинах. После девяти лет отношений со Стюартом Таунсендом вы расстались. Серьезный роман с Шоном Пенном тоже закончен...

Люди расходятся, вы же знали?

Но не может же быть, чтобы у расставаний при таких серьезных отношениях не было конкретных причин!

А по-моему, за расставаниями чаще стоят смутные ощущения, предчувствие конца связи, осознание неминуемости нового этапа жизни. И все это смутное, неясное – оно и есть конкретное. Да, мы девять лет прожили со Стюартом. А потом поехали в Мексику на месяц, и там… Понимаете, там, когда мы не расставались ни на час, обоим вдруг стало ясно, что мы уже не пара, не влюбленные, не супруги. Мы как брат и сестра. И теперь каждому надо идти своим путем. Так мы и разошлись, родственниками.

Никогда не подразумевалось, что Шон усыновит моих детей. Каждый из нас признавал границы судьбы другого

С Шоном все вышло иначе. Когда мы встретились, я чувствовала себя по-настоящему счастливой, у меня уже был Джексон, с определенного момента сын стал демонстрировать, что он личность, и эта личность – самостоятельная, ответственная – мне очень понравилась. И, кажется, Шон поэтому и полюбил меня – я была счастлива и спокойна, и он ощутил то же самое.

Мы не заполняли собой «дыры» друг в друге, наоборот – соединились две… полноты, две гармонии. То есть мы же были знакомы и даже дружили в общей компании уже лет двадцать, а вот встретились на новом этапе жизни и соединились.

Шон подружился с Джексоном и поддерживал меня в решении взять еще одного ребенка – я тогда удочеряла Огуст. Но никогда не подразумевалось, что он усыновит моих детей. Каждый из нас признавал границы судьбы другого. И нет ничего драматичного в том, что мы расстались. Просто судьбы разъединились.

Шарлиз Терон: «Я не буду судиться с тем, кого любила»В Каннах с Шоном Пенном, 2015 год

Вы ведь всегда сторонились брака…

Никогда не видела в нем смысла для себя. Когда была со Стюартом, считала его мужем, а он меня – женой. Я всегда чувствовала, что брак создан для развода – ну, чтоб имущество делить юридически грамотно. А я никогда не собиралась судиться с теми, кого любила.



Последний раз, когда я ходила на свидания… да, 20 лет назад. Так вот, тогда действовала такая логика: ты неудачник, у тебя перепады настроения, но я прощу все это, потому что ты такой все-таки милый. А еще: ты обращаешься со мной резко, грубо, но, может быть, все изменится лет через пять, когда у нас будут общие дети. Вот этого ничего больше нет. Партнеры равны, брак сам по себе ничего не скрепляет, и в моей жизни появились люди, которые действительно меня любят. Это меня и изменило.

Есть такой психологический штамп, что тот, кто не видел положительного образца семьи в детстве, часто оказывается неспособен создать собственный брак…

И этот штамп, конечно, распространяется на меня, я понимаю. Я выросла в самом неблагополучном браке из возможных – мать в результате, защищаясь, убила моего отца. Не отрицаю, что это травма. Но понимаете, я выросла в такой любви…



Мама – мой самый лучший друг. Как только появилась возможность, я перевезла ее из ЮАР в Лос-Анджелес, мы жили в соседних домах, а теперь и вовсе вместе. Мы ходим на йогу, готовим, она круглосуточная бабушка, потому что я не всегда могу быть круглосуточной мамой. Она тащила на себе третью по масштабу компанию по строительству дорог у нас в Южной Африке, при этом всегда потрясающе выглядела, ее ничто не могло сломить.

Родина – это же увеличенная семья. А у меня с родиной сложные отношения

Я видела перед собой образец женской силы, мама и сейчас такая. Эта травма и ее сила, конечно, оказали на меня влияние, когда я росла. Но еще больше на меня повлияла сама Африка. Моя страна. Американцы до сих пор говорят, что я в Америке ничего не смыслю. И отчасти это правда – я слишком африканка, до сих пор.

Я росла при апартеиде, в условиях очевидной несправедливости, в обстоятельствах, когда гнев, ярость будто висели в воздухе. Я повзрослела, когда с апартеидом было покончено и перспективы белого меньшинства виделись далеко не радужными… Это тоже травма. Я уехала из страны, будущее которой казалось трагическим. Многие считали, что его вообще нет.

Я все время возвращаюсь туда, хотя меня там уже не все считают своей. В их глазах я изменила Южной Африке. Но я возвращаюсь – с программой борьбы с насилием против женщин, с большим проектом против распространения ВИЧ… Я еду на родину не доказывать, что я там своя. Я делаю это, потому что своя. Наверное, все это тоже влияет на мое понимание и ощущение семьи. Родина – это же увеличенная семья. А у меня с родиной сложные отношения.

Шарлиз Терон: «Я не буду судиться с тем, кого любила»В ЮАР на встрече с представителями молодежных движений, проводимой в рамках кампании Глобального фонда по преодолению распространения СПИД, туберкулеза и малярии

Извините за бестактность… Но не сказалось ли в самом факте усыновления желание создать семью, не прибегая к парт­нерству с мужчиной? Ведь Джексона вы усыновили через некоторое время после расставания с Таунсендом…

Смешной вопрос. Правда смешной. Когда я уже совершенно решилась на усыновление, мама показала письмо, которое я написала ей в восемь лет. Я рассказывала, что за подарок хочу получить к Рождеству, – чтобы мы поехали в приют и взяли сестру или брата. Не знаю, откуда это во мне взялось. Может быть, из воздуха Южной Африки – в начале 1980-х там было столько сирот! Люди отчаивались и бросали детей.



Но, так или иначе, во мне это сохранилось. Я всегда хотела усыновить кого-то. Даже когда мы жили со Стюартом, эта идея была не запасным, а главным аэродромом. Но мы по-разному смотрели на нее, поэтому Джексон появился уже когда мы не были вместе. Знаете, мне почему-то всегда казалось: если тебе есть о ком заботиться, ты не пропадешь.



Когда я приехала из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, чувствовала себя совершенно потерянной. Моя карьера балерины была похоронена из-за травмы колена, а балету я была предана совершенно и безоговорочно, просто не видела ничего кроме него.



Есть три вещи на свете, которые воспитывают характер, – спорт, балет и музыка. В них все устроено просто и безальтернативно: работай и сможешь то, чего не мог вчера. В них есть явный стимул, достигаемый усилием, волей, сосредоточенностью. А тут я оказалась будто у подножия отвесной скалы. И было непонятно, какого рода усилием можно ее преодолеть. Но я в Лос-Анджелесе и не понимаю, что делать: опять быть моделью? Тоска.

Я стала увереннее, когда у меня появился сын. Будто уже не может случиться ничего фатального – зависимость от детей хранит меня

Стать актрисой – единственный выход. Пытаюсь записаться на прослушивания, найти актерские курсы. Снимаю лофт на двоих с подругой. Не знаю, что со мной будет завтра, через неделю, и в этом есть что-то завораживающее и страшное одновременно. Но я иду по улице и вижу вывеску – «Щенки». Захожу, беру собаку и несу в наш лофт. Подруга моя: «Чарли, ты больная? Как можно взвалить на себя такую ответственность, когда ты не знаешь, где сама-то будешь на следующей неделе?»

А я не брала на себя ответственность, просто мое тело зашло в дом с вывеской «Щенки» и выбрало одного. А скоро еще и второго – метиса кокер-спаниеля. И вот эти два моих песика стали знаком того, что я остаюсь в Лос-Анджелесе, никуда оттуда не поеду. Решение было уже принято, хотя сама я еще и не отдавала себе в этом отчета.

То же и с усыновлением – я стала увереннее и сосредоточеннее, когда у меня появился Джексон. Будто со мной уже не может случиться ничего фатального – зависимость от моих детей хранит меня. Но это, конечно, только чувство. Тут нет ничего рационального.

Шарлиз Терон: «Я не буду судиться с тем, кого любила»С матерью Гердой Мариц и сыном Джексоном

Вы та редкая женщина, которой не пришлось готовить себя к материнству. Ответственность вас действительно не пугала?

Да ведь я только тогда и почувствовала себя счастливой! Ощутила, что я наконец делаю нечто исключительно важное, сущностное, если хотите. Просто если взять годы после моего переезда в Лос-Анджелес… Будто мне постоянно нужно было спешить, бежать, успеть. Будто я завтра умру, не доделав массу дел.



А потом я стала мамой. И оказалось, что мне нравится этот материнский быт, обыденность, неспешность, которой я раньше и представить себе не могла, – менять подгузники, вынимать мюсли из кудряшек, читать сказки, искать завалившегося за ванну резинового дракончика… Самого нужного на свете! И вот это – истина в последней инстанции.

Ангелы Чарли

1991 год. Герда, мать Шарлиз, сопровождала ее, 16-летнюю, в Милан, где девушка выиграла в конкурсе моделей годовой контракт. Когда он истек, Шарлиз настояла на том, чтобы продолжить учиться классическому балету, которым занималась с трех лет, и поступила в Joffrey Ballet School в Нью-Йорке. Однако колени не выдержали нагрузок, и она провела зиму в глубокой депрессии. Герда приехала из ЮАР и поставила дочь перед фактом: «Чарли, или ты поймешь, чем тебе заниматься, или вернешься домой, ныть можно и в Африке». Шарлиз решила перебраться в Лос-Анджелес, и Герда купила ей билет. В один конец.

1994 год. Актерский агент Джон Кросби заметил Терон в банке, где она устроила скандал, потому что клерк отказался обналичить чек, присланный актрисе матерью из ЮАР. Кросби ввел Терон в кинобизнес. Но скоро Терон рассталась с ним, потому что он предлагал лишь роли для бывших моделей. «А мне хотелось рассказывать важные и поучительные истории», – признается Шарлиз.

2003 год. Эйлин Вурнос, серийная убийца мужчин, психопатка и проститутка, – самая значительная роль Терон. Для съемок в «Монстре» актриса кардинально изменила внешность. Но и не только – всю свою психофизику, потому что считала этот фильм именно «важной и поучительной историей». Критики назвали эту роль одной из лучших в истории американского кино, с чем согласилась и Киноакадемия, присудившая Терон «Оскар».

Источник фотографий: Getty Images
P на эту тему
Авторизуйтесьчтобы можно было оставлять комментарии.

новый номерДЕКАБРЬ 2017 №23140Подробнее
psychologies в cоц.сетях
досье
  • Что такое счастьеЧто такое счастьеЧто мы можем сделать для того, чтобы стать счастливее? Больше зарабатывать, путешествовать, создать образцовую семью? Счастье похоже на причудливую картину, которая для каждого выглядит по-разному. «Наша задача – научиться быть счастливыми», - говорит психолог Михай Чиксентмихайи, автор теории «потока», самой доступной формы счастья. Досье поможет прислушаться к себе, разобраться в том, чего мы хотим на самом деле, и показать миру свой внутренний свет. Все статьи этого досье
Все досье
спецпроекты