psyhologies.ru
тесты
текст: Галина Черменская 

Зачем я прихожу к Соловецкому камню

Раз в году они приезжают в центр Москвы, на Лубянскую площадь. Терпеливо стоят, порой под дождем или снегом, дожидаясь своей очереди, чтобы прочитать вслух имена тех, кто был расстрелян в 30-е годы. Почему многим из нас так важно здесь оказаться? Восемь мужчин и женщин рассказывают нам об этом.

В сквере напротив Политехнического музея 29 октября время словно замедляет ход – об этом говорят все наши герои. С десяти утра до десяти вечера тянется очередь к Соловецкому камню – символу трагической эпохи массовых репрессий. Сотни людей разного возраста приходят сюда для того, чтобы принять участие в акции «Возвращение имен», которую проводит общество «Мемориал»*. Пережитое предыдущими поколениями живет в нашей коллективной памяти. Сменилась эпоха, но публичного покаяния так и не произошло, никто не понес наказания за совершенные преступления. «Именно поэтому сегодня мы можем испытывать непонятную неловкость, боль и стыд за свою (относительно) благополучную жизнь – наше бессознательное хранит память о предках, которые невинно пострадали, – рассказывает юнгианский аналитик Татьяна Ребеко. – Даже тот, у кого никто из родственников не погиб, может чувствовать гнев, горечь, печаль, не осознавая, что таким образом проявляется непережитое общее горе».

Те, кому жить с чувством вины особенно трудно, невольно вытесняют эти события из памяти, будто ни- чего не было. Часто предпочитают «не ворошить прошлое» или даже оправдывают террор и те, чьи родные (и палачи, и жертвы) никогда не говорили в семье о пережитом. «Признать коллективное горе – значит оживить страхи, связанные с той эпохой, – говорит аналитик. – А это требует большого мужества, личностной зрелости. Справиться с внутренним напряжением помогает действие, поступок, особый ритуал, такой, как акция у Соловецкого камня. Каждый из ее участников переживает очень сильные эмоции, преодолевая страх и отчаяние, вызванные разрушающим чувством несправедливости. Те, кто приходит сюда, проделывают за всех нас эту особенную работу души». Участие в акции – отважная попытка взглянуть в лицо нашим общим (коллективным) страхам. И хотя бы так, символически, восстановить справедливость.

* Подробнее см. на сайте общества «Мемориал», www.memo.ru

Читайте также:

  • Как победа в войне изменила наше сознание
  • Памяти жертв репрессий: акция «Возвращение имен»
  • Как живут (пра)внуки палачей?

«Осознать себя участником истории»

«Осознать себя участником истории»

Юлия, 29 лет, редактор «В этот день здесь всегда народ. Вот стоят пятьдесять человек: кажется, все, больше никого не будет. Но люди постоянно откуда-то появляются, и вдруг вырастает длинная очередь. Вокруг едут машины, москвичи спешат по делам, идет какая-то параллельная жизнь. А мы, стоящие на площади, как будто находимся в другом мире. Мне нравится, что эта акция не пропагандистская, там нет ни лозунгов, ни пафоса. Я стою в очереди, мне холодно, я волнуюсь перед тем, как говорить на публике. Наконец подхожу к микрофону и должна прочитать имена, которые написаны на листе бумаги. Кажется, что это какая-то театральная игра, – и вдруг понимаешь: нет, никакая не игра, а самое настоящее из того, что со мной может случиться. А когда, прочитав имя, фамилию, профессию человека, в конце произносишь «расстрелян», то осознаешь, что с этого момента ты участник истории и наследник истории. Теперь ты не можешь сказать, что не знал, не слышал. Раньше я приходила сюда, не догадываясь, что репрессии коснулись и моей семьи. А недавно выяснилось, что и мой прадедушка-священник был расстрелян. В семье об этом просто не знали».

«Мы в ответе за свое поколение»

«Мы в ответе за свое поколение»

Андрей, 60 лет, музыкальный издатель «Впервые мы с женой оказались 29 октября на Лубянке случайно, года четыре назад. Акция тогда проходила, кажется, во второй раз. И теперь мы ее не пропускаем. Я даже не задавался вопросом, почему мы это делаем. Наверное, одна из причин – это естественное чувство вины перед теми, кто был незаконно расстрелян или брошен в лагеря. И чувство вины за себя, за свое поколение. Мы вступали во взрослую жизнь во времена оттепели, когда можно было многое менять в стране. Но прошли десятилетия – а изменилась она очень мало. И все же у меня есть надежда, что общими усилиями, по чуть-чуть, по капле, можно сдвинуть эту государственную машину, чтобы тоталитаризм никогда не повторился. Акция у Соловецкого камня – одна из таких «капель». Там, на площади, ощущаешь свою общность с людьми. В советское время бывало, что я в толпе выхватывал чей-то взгляд – и интуитивно чувствовал, что этот человек свой, что мы с ним заодно, что у него в сумке тоже, может быть, лежит самиздатовский «Архипелаг ГУЛАГ». Подобное чувство у меня появляется среди тех, кто приходит к Соловецкому камню. И это очень греет».

«Мы помогаем другим задуматься»

«Мы помогаем другим задуматься»

Николай, 31 год, правозащитник «Меня беспокоит то, что с крахом советской системы мы так и не выбрались из ямы, в которой жила страна. Мы лишь уцепились за корешок, но медленно сползаем обратно. Вызывает недоумение тот факт, что большинство населения нашей страны не хочет этого видеть или уверено в том, что их это не касается. Я собираюсь в четвертый раз прийти к Соловецкому камню. Мне это необходимо, чтобы после не мучила совесть: мог сделать хотя бы этот незначительный шажок, но не сделал. Напоминая многим людям о тех страшных событиях, мы помогаем им задуматься и о том, что от их безразличия до их же унижения и уничтожения путь не настолько длинный, как можно предположить». Валентина, 25 лет, преподаватель «Теперь эти люди связаны со мной» «Мне не хочется в этот день искать виноватых, не хочется ненависти. Только печаль и трепет от возможности прикоснуться к жизням нескольких людей, зачитав короткое: ФИО, возраст, род занятий... На мгновение представляешь образ этого человека (какой он был? знают ли о нем дети и внуки, да и есть ли они?). И тут же называешь дату расстрела – едва успев разглядеть этот образ, комкаешь его так же резко и страшно, как оборвалась когда-то его жизнь. Из всех моих родственников отсидел только прадед-троцкист: один раз – еще до репрессий 30-х годов, другой – после, потому и не был расстрелян. Тем важнее для меня ощутить причастность к чужой трагедии, дать эту секундную жизнь погибшим. Чтобы нутром почувствовать, что такое репрессии (насколько мы вообще это можем), нужно самому проговорить эти имена. И я храню потом все странички с фамилиями – эти люди теперь как-то связаны со мной».

" Здесь начинаешь больше ценить жизнь"

" Здесь начинаешь больше ценить жизнь"

Лилия, 29 лет, врач «Все, что происходит в этот день у Соловецкого камня, похоже на совместную молитву. Одни читают вслух имена погибших, другие ждут своей очереди, тихо переговариваясь, кто-то плачет… Когда я вижу эти слезы, я ощущаю те страшные события так, как будто я их современница. И по-другому оцениваю свою жизнь: больше ценю время, свободу, возможности, которые у меня есть. В детстве родители рассказывали мне, что мой прадед 15 лет отсидел в лагерях и бабушка из сил выбивалась, воспитывая одна четверых дочерей. Девочки ходили в школу по очереди, потому что на всех была одна пара ботинок. Когда позже я читала «Дети Арбата», «Архипелаг ГУЛАГ», меня охватывал гнев на Сталина. Сейчас больше я ощущаю скорбь и печаль. Мне кажется, людям, которые плачут, которым плохо, должно быть легче оттого, что в этот момент рядом те, кто их понимает и сопереживает им. Хотя говорить, что я своим присутствием помогла кому-то, было бы самонадеянно. Все-таки я прихожу сюда скорее для себя».

«Мне важно объяснить детям: это было»

«Мне важно объяснить детям: это было»

Наталья, 38 лет, журналист «Мои оба прадеда (по линии матери – командарм Якир, по линии отца – переводчик Ким Чер Сан) были расстреляны во времена сталинских репрессий, их жены попали в лагеря. Мой дед, сын Якира, которому в 37-м году было 14 лет, оказался сначала в колонии для малолетних, а затем и на взрослой зоне. Он провел в лагерях и на поселении почти 17 лет. Таким образом, ужас сталинских репрессий коснулся всей моей семьи. Впоследствии, в брежневское время, моему отцу, Юлию Киму, запретили преподавать в школе, маме, дочери Якира, не дали доучиться, а дед после освобождения из лагерей стал диссидентом и в конце 60-х был вновь арестован и осужден. 29 октября я прихожу к Соловецкому камню вместе со своими детьми. Мне кажется, это очень важно – поименно вспомнить безвинно погубленных людей, от семейной истории которых, может быть, только и остались – имя, возраст и род занятий. Важно помнить и объяснять детям: это было, это было страшно, об этом надо помнить и стараться жить так, чтобы такое никогда не повторилось. Для меня не прийти и не вспомнить – это предать память, это означает делать вид, что ничего не было».

«Вспомнить то, что меня не коснулось»

«Вспомнить то, что меня не коснулось»

Михаил, режиссер «Мне повезло. Мне и моей семье. Так мало кому везло в нашей стране в ХХ веке. Никто не погиб на войне, не стал жертвой холокоста. И никто не погиб в ГУЛАГе: два моих прадеда, которых осудили в 1937-м, вернулись довольно скоро. Я хорошо понимаю, что наше семейное везение было случайным или, точнее, иррациональным. Почему уцелели мои родственники, когда уничтожали их соседей по дому или коллег? Отсюда, из нашей реальности, объяснить невозможно. Ну повезло. Но это частное везение одной семьи только подтверждает общее правило: репрессии были тотальными. Мне кажется уместным в этот день вспомнить то, чего я и моя семья не пережили. Это и возможность прожить чужой опыт. Вот она – история в чистом виде, не тронутая пером интерпретатора. Вот оно, здание Лубянки справа от кафедры, к которой я иду с листком, на котором имена десяти убитых. Вот она, странная надежда на то, что, пока мы читаем эти имена, никому больше не понадобится удача, выпавшая моей семье».

«Печальное, но очень светлое чувство»

«Печальное, но очень светлое чувство»

Лиза, 25 лет, аспирант «Я не участвую в публичных акциях (просто по складу характера), но для акции у Соловецкого камня делаю исключение. Мою семью репрессии не затронули, но время террора в нашей истории я воспринимаю как личную трагедию. За нее ответственна вся страна, и я ощущаю, что эта ответственность по наследству переходит и ко мне. В последнее время о репрессиях в обществе почти не говорят или оправдывают их какими-то непонятными государственными интересами. Мы забываем свое прошлое, не думаем о нем, не имеем своего суждения. И эта невысказанная трагедия становится бомбой с часовым механизмом. Приходя на Лубянскую площадь, я напоминаю прежде всего самой себе о том страшном времени. Мне важно о нем помнить, но я хочу и чтобы другие люди помнили. Кроме того, это какая-то очень человечная акция. Когда мы читаем имена погибших, называем их профессию, возраст, то абстрактные цифры – «столько-то миллионов погибших» – оживают. Оказывается, они – это никакая не политическая элита (как нам сейчас внушают): истопник, медсестра, сторож на складе… Я ощущаю, как всех нас, собравшихся здесь, объединяет общая скорбь. Это печальное, но и очень светлое чувство».

Источник фотографий: Алексей Кузьмичев
P на эту тему
Авторизуйтесьчтобы можно было оставлять комментарии.

новый номерДЕКАБРЬ 2016 №11128Подробнее
psychologies в cоц.сетях
досье
  • Что нам хочет сказать наше бессознательноеЧто нам хочет сказать наше бессознательноеВ нем сомневаются со времен Фрейда, и тем не менее оно остается лучшей моделью для объяснения наших эмоций и поведения. Бессознательное говорит с нами на языке сновидений. Мы можем наладить с ним диалог без слов, заглянуть в него с помощью проективных тестов или анализа семейной истории. Все это – разные способы расслышать сигналы бессознательного, вступить с ним в контакт. Как это сделать самим или с помощью психотерапевта? Об этом – наше «Досье». Все статьи этого досье
Все досье