psyhologies.ru
тесты
текст: Зарема Расулова 

Психотерапия: день, когда я понял – это работает!

22 ноября отмечается день психолога в России. Мы попросили наших постоянных экспертов – психологов, сексологов, психотерапевтов – рассказать, как и когда они осознали, что психотерапия действительно работает.
alt

Татьяна Бедник, возрастной психолог:

– Ко мне в кабинет вбежала женщина c просьбой принять ребенка вне очереди, потому что второй раз «его сюда не затащат». Пятилетний Виталик истошно кричал и упирался. Подобным скандалом оборачивалось каждое его посещение новых мест и общение с незнакомыми людьми. Он чувствовал себя спокойно только дома и рядом с бабушкой: родители ребенка много работали, и его воспитание практически полностью лежало на ней. Мама, в частности, рассказывала, как она измучилась подбирать обувь Виталику. Приходилось вырезать из бумаги след стопы и ходить с ним в магазин, поскольку сам он наотрез отказывался примерять ботинки.

Во время наших первых встреч Виталик сидел, нахохлившись, в углу кабинета и наблюдал, как мы с его бабушкой с удовольствием играли в мяч. В какой-то момент и у мальчика появилось желание поиграть с нами. Спустя еще какое-то время Виталик соглашался уже играть и без бабушки. Так мало-помалу мы расширяли наши игровые действия. А Виталику все легче было доверять людям.Спустя несколько месяцев мама с гордостью рассказала, как накануне они с Виталиком ходили покупать новые ботинки: «Вы представляете, он спокойно вошел в магазин, а потом САМ ножку продавцу протянул для примерки!» Ценнее вот таких моментов в моей работе, наверное, ничего нет.

Виктор Каган, психотерапевт:

– Это была весна 1964-го. Тогда я и не подозревал, что психотерапия станет моей профессией. До окончания института еще два года, и я помогал в расчетах для новой методики облучения своему учителю – рентгенотерапевту доктору И.С. Покотинскому. Сижу как-то у него в кабинете. Приоткрывается дверь, заглядывает женщина и что-то еле слышно шепчет. Доктор Покотинский, поглядев на нее: «Витька! Ты посмотри на эту засранку – опять селедки нажралась!» Я в полном ужасе: не «вы, коллега», а «ты, Витька», и слова какие ужасные – разве можно так?! Но это работает! На виноватом лице женщины – благостный восторг. Я тогда подумал: «Доктор чудодей – как он через весь город насчет селедки разглядел!?» А он просто хороший врач и знает, что у пациентов с раком гортани соленое сажает голос. И своими ужасными словами он ставит нас троих по-человечески вровень и заземляет это, так что пациентка не чувствует себя обреченной жертвой, на которую отчужденные врачебные фигуры смотрят с высоты своего здоровья сквозь призму жалости. Насколько это важно, я понял позже, когда мужчина, от которого утаивали его диагноз, сказал мне: «Доктор, я же знаю: у меня рак!» и в ответ на мой вопрос: «Ну как? Откуда?» ответил: «Все вдруг стали со мной так вежливы и предупредительны, как только за два дня до смерти бывает». Д-р Покотинский дал мне первый урок того, что лишь десятилетия спустя нашло выражение в словах, по-моему, Бюдженталя: психотерапевт может делать что угодно, если знает и понимает, с кем, когда и зачем он это делает.

читайте такжеКак распознать плохого психотерапевта

Ирина Панюкова, психотерапевт, сексолог:

– Это было более 15 лет назад, я только начинала практиковать. Коллега, который занимается психотерапевтическим лечением алкоголизма, попросил подменить его на работе в медицинском центре. Цель психологической работы с больными алкоголизмом – выработать устойчивое нейтральное или негативное отношение к приему спиртных напитков и всему, что с этим связано. Добиться этого эффекта я и помогала коллеге. Через несколько месяцев после работы позвонила супруга одного из пациентов и сказала: «Доктор, а может быть такое, что сеанс был проведен неправильно?» У меня первая мысль была: «Наверное, пациент запил». Спрашиваю: «А в чем дело?» Отвечает: «Знаете, он ведь у меня водителем работает. Так когда ему в фуру на складе начинают грузить ящики с водкой, он бежит за колесо, и его там рвет». Предлагаю: «Пусть приходит, подкорректируем». Отвечает: «Ни в коем случае! За это время он на таком хорошем счету на работе стал! И вообще, у нас в семье всего столько хорошего произошло! Нет-нет, спасибо, не нужно! Я просто так позвонила, узнать, может ли такое быть».

Лариса Харланова, клинический психолог:

– До того как я пришла к идее учиться терапии, а тем более заниматься ею, я приобрела довольно большой опыт терапии собственной. Мне повезло, я ни разу не встретила недобросовестного терапевта, но годы шли, а те виды практик, с которыми я встречалась, мне не помогали. Согласно исследованиям, все виды терапии более-менее равны по эффективности; важно просто найти именно тот вид, который подойдет именно тебе. Таким видом практики для меня оказался юнгианский анализ.

Изменения в моей собственной жизни происходили постепенно, ведь я пришла в терапию прежде всего работать со своими старыми травмами. У меня не было очевидных симптомов, и я даже не могла сформулировать свой актуальный запрос, но просто почему-то я не могла почувствовать себя счастливой. Я находилась в постоянном преодолении каких-то трудностей, которые сама же и создавала на своем пути.Я помню, как впервые поняла, что во мне что-то изменилось. Я ехала на важную встречу и уже в середине пути поняла, что отвела на дорогу ровно столько времени, сколько нужно. Я забыла поволноваться в течение нескольких часов перед выездом, хорошо спала ночью накануне и, очевидно, не проведу лишний час в ожидании встречи в кафе поблизости, как делала уже много лет до этого. Я «забыла» бояться опоздать!После этого начала наблюдать, что мое «новое» качество действовало во всех областях жизни, мне удалось поймать это медитативное переживание своей жизни, когда ты успеваешь довольно много, никуда при этом не торопясь. Для меня это стало очень ценным изменением. И важным шагом к осознанию: терапия может помочь.

читайте такжеКогда психологическая помощь необходима?

Елена Вроно, детский психиатр:

– Много лет работая с подростками с суицидальным поведением, я убедилась: родители обращаются за помощью, лишь когда подросток уже попытался с собой покончить, остался жив…Но иногда бывает иначе. Пете – 15, он очень умный, погруженный в себя, много думающий об отвлеченных материях и настроенный резонерствовать интеллектуал. Когда Петя впервые поделился с близкими мыслями о самоубийстве, мать привела его ко мне. Она рассказала мне: мальчик все больше молчит, уединяется, перестал ходить в школу, несмотря на определенный авторитет в классе и любовь к учебе. Мальчик был очень подавлен: «Вы ведь не станете со мной спорить: экологическая ситуация на планете плачевная, катастрофа неизбежна. Ну а раз так, не вижу никакого смысла продолжать свою жизнь, ведь перспективы-то нет!»

Я и на самом деле спорить с ним не стала, но сам факт того, что он поделился со мной своими мрачными прогнозами, расценила как призыв о помощи.

Мне удалось убедить его на медикаментозную поддержку с условием, что мы будем встречаться и разговаривать о том, что с ним происходит. Он приходил каждую неделю, мы обсуждали разные, самые мелкие события его повседневной жизни, обсуждали все исключительно земное и конкретное. Я всякий раз спрашивала его: «Что у тебя в голове, о чем ты думаешь?»

Прошло не очень много времени, и мальчик с некоторым удивлением отметил, что о «глобальном» подумать не успевает, так много у него сиюминутных проблем и дел: «Вы не подумайте, я не поменял концепцию о глобальной экологической катастрофе, ожидающей всю планету в целом. Но относительно моих собственных перспектив у меня появились некоторые надежды…» А у меня появилась надежда на то, что он справится.

Александр Орлов, психотерапевт:

– День, о котором я хочу рассказать, – воскресенье, 28 сентября далекого 1986 года. Тогда мне посчастливилось стать одним из участников группы встреч, проведенной Карлом Роджерсом и Рут Сэнфорд в Москве, в НИИ общей и педагогической психологии АПН СССР. Работа в группе стала для меня первой встречей с психотерапией. С момента начала встречи прошло всего несколько минут, когда я понял, что процесс групповой работы начался, что говорят уже не отдельные люди, но через них, их голосами говорит особый процесс, в котором оказались все мы; я чувствовал, что этот поток охватил всех нас и понес в своем спонтанном самодвижении, постепенно проникая в мой собственный внутренний мир, оживляя мои чувства и переживания.

Я отчетливо помню это странное ощущение: в группе не люди говорили о своих переживаниях и чувствах, а чувства и переживания – о людях. Именно тогда я понял, точнее, всем своим существом почувствовал: да, это работает! «It works!» – как любил говорить об этом сам Карл Роджерс.

P на эту тему
Авторизуйтесьчтобы можно было оставлять комментарии.

новый номерДЕКАБРЬ 2016 №11128Подробнее
psychologies в cоц.сетях
досье
  • Что нам хочет сказать наше бессознательноеЧто нам хочет сказать наше бессознательноеВ нем сомневаются со времен Фрейда, и тем не менее оно остается лучшей моделью для объяснения наших эмоций и поведения. Бессознательное говорит с нами на языке сновидений. Мы можем наладить с ним диалог без слов, заглянуть в него с помощью проективных тестов или анализа семейной истории. Все это – разные способы расслышать сигналы бессознательного, вступить с ним в контакт. Как это сделать самим или с помощью психотерапевта? Об этом – наше «Досье». Все статьи этого досье
Все досье