psyhologies.ru
тесты

Сергей Гандлевский: «С возрастом ценишь жизнь
больше, особенно не пытая ее смыслом»

Слушать разговоры умных людей – одно удовольствие. Тем более что журналист Мария Слоним спрашивает писателя Сергея Гандлевского о самом интересном. О смысле и радости, о творчестве и судьбе, о том, что такое вкус жизни.
Сергей Гандлевский

Сергей Гандлевский родился в 1952 году и живет в Москве, по образованию филолог, с 18 лет пишет стихи, переведен на множество языков. Поэтические книги 2008 года «Некоторые стихотворения» (Пушкинский фонд) и «Опыты в стихах» (Захаров) удостоены литературных премий, как и наиболее известные прозаические произведения, первоначально опубликованные в журнале «Знамя»: повесть «Трепанация черепа» (1996) и роман «НРЗБ» (2002).

Смешным быть не стыдно

Мария Слоним:  

Тебе нравится твоя жизнь?

Сергей Гандлевский:  

Когда как. Она нравилась бы мне больше, если бы не мое в ней присутствие. Звучит абсурдно и кокетливо, но в честную минуту я и впрямь чувствую что-то подобное. Такая, знаешь ли, неразделенная любовь к себе. Почти все плохое в моей жизни представляется мне моих же рук делом. У меня есть и строки на эту тему: «И жизнь моя была б ничуть не хуже, не будь она моя…» Поэтому мне знакомо острое чувство неловкости перед людьми, объективно обездоленными, – а таких немало.

М. С.:  

Я не совсем понимаю, как с тобой разговаривать: как с другом, как с поэтом, как с прозаиком, как с автором автобиографии или как с автором собственной жизни? Вот, например, твоя «Трепанация черепа», это ведь художественная автобиография, да? И эпиграф интересный из Достоевского: «Я люблю, когда врут! Вранье есть единственная человеческая привилегия перед всеми организмами».

С. Г.:  

Тогда слово «вранье» имело и другое значение. Не лжи, а трепа. Я имел в виду и это значение тоже.

М. С.:  

И это про жизнь?

С. Г.:  

Это не вполне документальное произведение: если передо мной были два варианта – рассказать приблизительную, но симпатичную версию случившегося или менее обаятельную, но реальную, я, не задумываясь, выбирал ту, что пообаятельней. Налагая на себя одно-единственное условие – не возводить ни на кого напраслины.

М. С.:  

Но себя ты изображаешь (и в «Трепанации черепа», и в автобиографических заметках «Бездумное былое») как «шлимазла», такого недотепу… Ты над собой все время смеешься. Почему? Это защита какая-то?

С. Г.:  

Не знаю, но люди с серьезным до торжественности отношением к себе – не подарок. Однажды я переживал, что сделался посмешищем, а Петр Вайль мне сказал: «Смешным быть не стыдно».

М. С.:  

Но все-таки… Я, например, не знала, что у тебя было так много приключений, каких-то совершенно, глядя на тебя, неправдоподобных: ты работал сторожем, грузчиком, дрался, бил и был бит. «Кривая вывезет», – постоянно твердишь ты. Но при этом ты ведь сам делал выбор? У тебя ведь были развилки?

С. Г.:  

Когда особенно не нравишься себе, кажется, что ты – игрушка случайностей, пловец по течению… А когда настроен снисходительней, утешаешься, что само-то это течение – твой выбор. Знаю за собой наверняка один талант: выбирать хорошие влияния и подпадать под них. И здесь минус зрелости – делаешься сам с усам, сходит на нет потребность в гонке за лидером. И все-таки, надеюсь, замечательными людьми, от которых я набирался ума-разума, двигали не исключительно благотворительные соображения – отесать новичка. Значит, они что-то во мне находили. Но выбор компании, конечно, делал я, никто не неволил.

Литературный зуд

М. С.:  

Ну пошел бы ты, скажем, на биофак. Интересно, куда бы повернулась жизнь? Ты бы все равно писал? Мне так кажется.

С. Г.:  

Стопроцентной уверенности в этом нет. Я поначалу писал, как почти все интеллигентные подростки пишут в 12–14 лет.

М. С.:  

Ну, может, оттого, что у тебя старшие рифмовали на случай, ты хотел быть писателем… Я, например, хотела быть скульптором.

С. Г.:  

В отца?

М. С.:  

В отца, да. Правда, отец меня не очень поддерживал в этом, а я не знала, считает ли он, что у меня нет таланта, или просто не хочет для меня этой трудной профессии. И меня ткнули на филфак, ничего из этого не получилось. Но я часто думаю: а если бы я сама взяла, топнула ногой и сказала: «Буду скульптором, пошли вы со своим филфаком!» Вот в какой момент все это решается и случается?

С. Г.:  

Здесь тоже нельзя поставить чистый эксперимент: ведь во времена нашей молодости был общественный культ писателя. Вся страна знала фамилию Евтушенко, например. Писатель был на особом положении. Хорош бы я был подросток, если бы я не брал по максимуму в своих мечтах! Вдобавок я родом из читающей семьи; когда собирались друзья родителей, разговоры шли, главным образом, вокруг и около литературы.

М. С.:  

То есть ты считал, что ко всему прочему заниматься литературой престижно?

С. Г.:  

Разумеется. Плюс, конечно, и литературный зуд как таковой.

читайте такжеДжулия Робертс: «Я учусь жить медленно»
Источник фотографий: АЛЕКСАНДРА КАРЕЛИНА, Лена Гандлевская
P на эту тему
Авторизуйтесьчтобы можно было оставлять комментарии.

новый номерДЕКАБРЬ 2016 №11128Подробнее
psychologies в cоц.сетях
досье
  • Что нам хочет сказать наше бессознательноеЧто нам хочет сказать наше бессознательноеВ нем сомневаются со времен Фрейда, и тем не менее оно остается лучшей моделью для объяснения наших эмоций и поведения. Бессознательное говорит с нами на языке сновидений. Мы можем наладить с ним диалог без слов, заглянуть в него с помощью проективных тестов или анализа семейной истории. Все это – разные способы расслышать сигналы бессознательного, вступить с ним в контакт. Как это сделать самим или с помощью психотерапевта? Об этом – наше «Досье». Все статьи этого досье
Все досье