Бабушка запекла внучку, забыв ее в машине на жаре: почему даже самые бдительные взрослые оставляют детей в смертельной опасности?

Как бабушка убила внучку в Кентукки

В США начато расследование в отношении 61-летней Стейси Фазенбейкер, работавшей врачом: женщину подозревают в убийстве ребенка — своей 10-месячной внучки Скотти. По данным журналистов, Стейси предложила дочери помочь в уходе за ребенком и самостоятельно забрать утром внучку, чтобы отвезти ее в детский сад на машине.

В поездке бабушка забыла о ней и приехала на работу в свою клинику, оставив Скотти в закрытой машине. Ребенок провел в автомобиле восемь часов — температура воздуха в тот день превысила 40 градусов Цельсия.

Вскоре родители выяснили, что Стейси поехала из дома сразу на работу — и отправились к ней в клинику: уже там отец вместе с другими сотрудниками, а также самой Стейси, нашел машину женщины и попытался реанимировать ребенка, но «было уже слишком поздно».

По данным полиции, Стейси в прямом смысле случайно забыла внучку в автомобиле — и та погибла от жары. Девочке было меньше года.

Казнить нельзя помиловать: реакция соцсетей

Гибель 10-месячной Скотти произвела широкий резонанс в соцсетях — пользователи так и не смогли решить, виновата ли бабушка в трагедии. Одни уверены, что «забыть ребенка может каждый», особенно когда речь идет о пожилом человеке и поездках на работу. Другие же настаивают, что ничего не может быть «оправданием» подобной неосмотрительности, за которой должно последовать серьезное наказание:

• «Я вырастил двух девочек, и у меня есть внуки от моих пасынков. Никогда в жизни я не смогу заставить свой мозг осознать, что кто-то оставляет ребенка в горячей машине только потому, что они „забыли“, что у них с собой дети»;

• «Ну, когда мои мама и папа меня удочерили, они забыли меня в церкви. Это было круто, потому что церковь оказалась отличным местом, чтобы меня оставить. Конечно, я не могу представить, как оставляешь младенца и забываешь его в машине — но такое тоже может произойти»;

• «Случайно? У моей мамы было семеро детей, и она никогда никого из нас не забывала в машине на жаре. Отправьте ее в тюрьму»;

• «Люди так быстро судят в таких ситуациях. Все, что для этого нужно, — это чтобы ребенок заснул, а твои мысли унеслись куда-то еще и ты забыл. Это одна из тех ситуаций, которые могут случиться почти с кем угодно. Ужасно для всех, кто в это втянут»;

• «Это заставляет меня так грустить за всю семью. Я даже не могу представить, как себя чувствует каждый. Как пожилая женщина, я забываю вещи, о которых никогда не думала, что забуду. Пока вы не начнете это переживать, трудно объяснить».

Многие пользователи соцсетей также обратили внимание, что в США подобные случаи нередки — случаи, когда родители или члены семьи оставляют ребенка в закрытой машине, особенно на жаре, часто попадают в СМИ и становятся обсуждаемыми на федеральном уровне. В том, почему так происходит и что заставляет ответственных взрослых терять бдительность в уходе за ребенком, Psychologies попросил разобраться психолога Александра Федорова.

Как можно забыть ребенка в машине

С 1998 года 1067 детей в США погибли от теплового удара в раскаленных машинах. Согласно организации Kids and Car Safety, 54% из них оставили в машине неосознанно, то есть забыли. При этом большинство подобных трагедий происходят в Техасе и Флориде (155 и 115 случаев за эти годы), а вот в Мэне, Северной Дакоте и Вермонте таких трагических случаев были единицы.

Американский нейробиолог и профессор молекулярной физиологии Университета Южной Флориды Дэвид М. Даймонд изучает подобные случаи и выступает экспертом на стороне защиты уже более двадцати лет. Он приводит данные опроса тысячи американских родителей: среди тех, у кого дети трех лет и младше, почти каждый четвертый признался, что хотя бы раз забывал ребенка в машине. Сам Даймонд предпочитает говорить не «забыл», а «потерял осознание о присутствии ребенка».

Забыть ребенка в машине могут очень разные люди: мужчины и женщины, зрелые и молодые, родственники и няни. Среди них оказывались: педиатр, стоматолог, социальный работник, священник, медсестра, полицейский, строитель, психолог, электрик, раввин, университетский профессор и многие другие.

Одни обнаружили погибшего ребенка в машине на парковке у работы после звонка супруга, другие с незамеченным телом на заднем сиденье поехали забирать малыша с работы в детский сад, где, как они были свято уверены, оставили его утром.

Почему оставление ребенка в машине приводит к трагедиям

В закрытой машине дети гибнут от гипертермии — повышения температуры тела выше физиологической нормы. Она смертельно опасна для детей, поскольку тело ребенка перегревается в 3-5 раз быстрее, чем взрослого. Салон автомобиля летом тоже нагревается стремительно, и за считаные минуты там становится гораздо жарче, чем на улице.

Приоткрытые окна нагрев особо не замедляют и не снижают максимальную температуру. На улице даже не должно быть слишком жарко: был случай, когда ребенок умер от теплового удара при +15.

«Сделать что-то на автомате» — разбор феномена автопилота

Нейробиолог Дэвид М. Даймонд считает: «Память — это машина, и не безупречная. Наш сознательный разум расставляет приоритеты в зависимости от важности, но на клеточном уровне память этого не делает. Если вы способны забыть свой телефон, то потенциально можете забыть и своего ребенка».

По словам психолога Александра Федорова, наша жизнь — это привычка, один большой автоматизм, состоящий из автоматизмов поменьше». На автопилоте мы способны чистить зубы, кататься на велосипеде, водить машину по привычному маршруту, — приводит примеры он. — Благодаря автоматизмам вы можете плавать и завязывать шнурки, хотя и не всегда можете внятно объяснить, как именно вы это делаете — то есть делаете это отчасти неосознанно». За подобные привычки отвечают базальные ганглии — подкорковые структуры мозга, именно их и имеет в виду профессор Даймонд.

Но кроме автоматизмов у нас есть и сознательные намерения — проспективная память и память о намерениях. «Они обеспечиваются очень энергозатратной работой префронтальной коры и гиппокампа, — объясняет Александр Федоров. — Например, на выходе с работы вам позвонил муж и попросил захватить молока, а вы ответили: „Без проблем“. Выйдя из метро, вы должны сознательно вспомнить свое намерение купить молоко, чтобы изменить обычный маршрут и забежать в продуктовый. Если вы не вспомните то, о чем должны были вспомнить — просьбу мужа — то вернетесь домой с пустыми руками».

Проблема начинается там, где автоматизм вступает в конфликт с намерением:

• по привычке нажали «отправить письмо», забыв прикрепить к нему важный файл, над которым работали весь день;

• хотели выйти на остановку раньше, чтобы зайти в пункт выдачи, но на автомате доехали до своей обычной остановки;

• планировали зайти за антигистаминным в аптеку, но поняли, что пришли без него, только когда увидели сына, чихающего от аллергии, — и теперь вам стыдно.

«Все это — сбои в намерениях, которые происходят с нами ежедневно, — поясняет Федоров. — Случаются они из-за того, что заученная последовательность действий воспроизводится до конца, а вставленный в нее пункт, за которым вы должны были сознательно проследить, выпадает».

Так описывает находки Даймонда журналист Джин Вайнгартен в получившей Пулитцеровскую премию статье Fatal Distraction: «При определенных обстоятельствах самая сложная часть нашего центра обработки информации может оказаться заложницей конкурирующей системы памяти — примитивной части мозга, которая — по замыслу, столь же древнему, как и у динозавров, — невнимательна, упряма, не склонна к анализу и глупа.

В ситуациях, связанных с привычными, рутинными двигательными навыками, человеческий мозг задействует базальные ядра как своего рода вспомогательный автопилот. Когда префронтальная кора и гиппокамп планируют наш день по дороге на работу, автомобилем управляют невежественные, но эффективные базальные ядра. Вот почему иногда вы оказываетесь в точке Б, не помня, как добирались до нее, какие повороты делали и какие пейзажи видели».

«Иногда победа автоматизма над намерением приводит к трагическим последствиям, — подводит итог Александр Федоров. — Родители не плохие — просто в этот раз их мозг под воздействием обстоятельств не сделал того, что запланировал, а последствия оказались фатальными».

Почему так происходит

Дэвид М. Даймонд выделяет несколько факторов, которые приводят к сбоям проспективной памяти. Так, чаще всего детей забывают в машине, когда ребенка отвозит не тот взрослый, который делает это обычно — как, похоже, было в случае со Стейси Фазенбейкер в Кентукки. Она поехала на работу (привычное поведение), а ребенок в этот момент спал и в дороге не произвел ни звука (отсутствие напоминания).

Яркий пример таких факторов можно заметить случае Лин Балфур и ее погибшего сына Брайса (еще одна громкая трагедия, которая произошла в 2007 году) — тогда в случившемся сыграли роль:

• привычное поведение — поехала привычным маршрутом на работу вместо нужного;

• депривация сна — почти не спала прошлой ночью, ухаживая за сыном;

• отвлекающие факторы — почти всю дорогу она говорила по телефону;

• многозадачность — одновременно вела машину, решала проблему родственника, попавшего в беду, и разруливала кризис на работе;

• отсутствие напоминания — малыш, уставший прошлой ночью, вел себя нехарактерно и молча спал, а детское кресло, куда его обычно сажали, в этот раз переставили за водительское сиденье;

• хронический стресс — Лин была молодой работающей мамой;

• отсутствие внешней системы контроля — няня, которой Лин должна была завезти ребенка, не дозвонилась до нее, когда решила узнать, почему Брайса не привезли в назначенное время.

«Сбои в намерениях случаются с нами каждый день, просто обычно их цена невелика: забыли файл, не выпили таблетку, оставили в гостях рюкзак, — объясняет психолог Александр Федоров. — Но там, где на кону стоят человеческие жизни, ровно тот же психический механизм может привести к катастрофе».

Специалист приводит несколько таких примеров.

• Каждый хирург знает множество историй, когда в теле пациента забывали инструменты или салфетки. Хирург планировал вытащить тампон, отложил это на потом, операция пошла дальше, полость закрыли и зашили;

• Если экипаж самолета прервать посреди подготовки к взлету, то пилот может вернуться не на тот пункт списка и взлететь с невыпущенными закрылками — так погибли сотни людей в Детройте в 1987 году и в Мадриде в 2008-м;

• Одна из самых частых причин производственных травм — несоблюдение LOTO (lockout-tagout), набора процедур и специальных устройств для безопасного отключения оборудования во время его обслуживания или ремонта. LOTO необходима, чтобы оборудование нельзя было случайно включить, пока кто-то с ним взаимодействует;

• Полицейские по всему миру регулярно забывают заряженное табельное оружие (например, в кафе или общественных туалетах). Найденные пистолеты и винтовки регулярно оказываются в руках не тех людей и приводят к смертям по неосторожности или злому умыслу. Чтобы бороться с этим, полицейские управления вводят новые стандарты для кобуры, которые не требуют полного снятия экипировки в туалете.

«Заметьте, что у этих сфер общего: везде всерьез воспринимают риск человеческого фактора, — обращает внимание психолог. — Там, где ошибка необратима, давно перешли на чеклисты. Хирурги считают салфетки вслух перед закрытием раны. В LOTO есть замки, которые невозможно не заметить. Причем пришли к этому не сразу — все сначала тоже считали, что достаточно просто нанимать ответственных людей».

Почему родитель спокойно работал весь день и не вспомнил, что не завез ребенка в сад

Ответ тоже дает Даймонд — вот его цитата: «Лин приехала на работу, вышла из машины и погрузилась в рабочие задачи, не подозревая, что Брайс все еще находится в ее автомобиле. В течение рабочего дня Лин часто смотрела на фотографию Брайса на своем столе и была абсолютно уверена, что отвезла его утром в ясли. Это, на самом деле, было ложным воспоминанием, и позже в тот же день Лин с ужасом обнаружила, что Брайс все еще в машине».

Психологи, которые изучают память, уже много десятилетий знают, что мозг способен создавать ложные воспоминания. «Более того, он регулярно это делает — у каждого из нас, просто это не так часто приводит к непоправимым последствиям», — подчеркивает Александр Федоров.

Внедренные воспоминания были настолько убедительными, что четверть участников начинала «вспоминать» этот эпизод и добавлять подробности, которых не было в предложенной им истории. «Более того, когда в конце эксперимента им сказали, что одно из четырех событий выдумано, пятеро из двадцати четырех не смогли определить, какое, а некоторые сомневались в разоблачении даже после того, как указали верно», — рассказывает Александр Федоров. Про это, к примеру, можно прочесть у признанного корифея исследований памяти — психолога Элизабет Лофтус.

«Во многих описанных случаях родители не просто не вспомнили, что не завезли ребенка, а были уверены, что сделали это, — говорит психолог. — Для этого их мозг даже создал ложное воспоминание, часто сотканное из предыдущих случаев, когда ребёнка завозили в место назначения».

Кто виноват в том, что ребенка оставили в машине

Каждый такой случай — например, та же трагедия со Стейси Фазенбейкер — разделяет комментаторов на два лагеря: одни обвиняют взрослого, находя объяснение в его личных качествах, а другие находят объяснение в обстоятельствах:

• Может, у нее психическое расстройство? Может, она бездушная психопатка, если за целый день ни разу не вспомнила о внучке, которую оставила в машине? Или она преступно безответственный человек? В общем, какие ее личные качества объясняют произошедшее?

• А может, ее что-то отвлекло? Что если у нее были какие-то обстоятельства, проблемы, которые захватили все ее внимание? Может, она не выспалась или была под воздействием затуманивающих разум лекарств? То есть какие обстоятельства на это повлияли?

Клинический психолог Эд Хиклинг, например, считает: «Мы уязвимы, но не хотим, чтобы нам об этом напоминали. Мы хотим верить, что мир понятен, управляем и не представляет угрозы, что если мы будем следовать правилам, то с нами все будет в порядке. Поэтому, когда что-то подобное случается с другими людьми, мы относим их к другой категории. Мы не хотим быть похожими на них, и мысль о том, что мы можем быть такими же, слишком пугает».

«Нам так плохо от мысли, что это могло бы случиться с нашим ребенком, что хочется думать: „Нет, я не такой родитель, я хороший, поэтому со мной бы такого никогда не произошло“ — как будто отрицание способно уберечь нашу семью от трагедии, — объясняет Александр Федоров. — Отсюда и многочисленные комментарии в стиле „бабушка сама виновата, ее бы саму оставить на жаре, как она могла так поступить“».

Этот психический механизм называется защитной атрибуцией. Он же, кстати, работает и в обратную сторону: кто считает, что мог бы оказаться на месте бабушки, тот начинает ее защищать — потому что осудить ее значит осудить себя.

Ученые отмечают, что особенно важным фактором, который приводит к катастрофе, является необоснованный оптимизм родителя, а именно установка «со мной такого случиться не может». Если мы будем чрезмерно уверены в собственной внимательности, это нас не защитит, а ослабит. Напротив, признавая, что мозг ошибается, нам захочется создать внешние напоминания, которые не зависят от нашей памяти.

Как жить семье, в которой случилась трагедия

Когда в семье умирает ребенок, у близких обычно есть хотя бы одна опора: они горюют вместе. Смерть обычно приходит извне: в связи с болезнью, аварией, случайностью, — и семья смыкается вокруг потери, потому что все находятся по одну сторону от нее. Здесь же этого не происходит. Тут человек, который причинил смерть, — свой, сидит за тем же столом, тоже любил погибшего ребенка, и тоже его потерял.

«У родителей и у „виновника“ — я специально беру „виновника“ в кавычки, ведь причинивший смерть по неосторожности не то же самое, что сознательно убивший, — разное горе, — говорит Александр Федоров. — Родители потеряли ребенка, и это невосполнимая утрата. Бабушка потеряла внучку, но вдобавок мучается чувством вины, а еще на нее обрушилось публичное осуждение. В общем, переживания у них разные, поэтому горевать синхронно они не могут».

«Об этом стоит сказать отдельно, потому что в вокруг семьи немедленно образуется хор советчиков, а в голове каждого скорбящего — собственный внутренний голос, требующий поскорее прийти к чему-то правильному», — подчеркивает психолог. Здесь, по его словам, важно развести три вещи, которые в обыденной речи слипаются в одну:

1. «Я не мщу»;

2. «Мне больше не больно»;

3. «Наши отношения восстановлены».

«Они не связаны между собой и наступают в разное время, а какие-то могут не наступить никогда, и это тоже допустимый исход, — объясняет Федоров. — Можно не желать человеку зла и при этом не быть способным находиться с ним в одной комнате. Можно годами испытывать ярость к тому, кого любишь. Родители имеют на этот гнев полное право. Поэтому требование простить — от родни, от знакомых, от церкви, от самого себя — не утешает, а ощущается как ещё один удар, добивающий и так обессиленного горем человека».

Если видеть человека сейчас невыносимо, честнее всего сказать ему об этом прямо: «Я сейчас не могу тебя видеть, потому что чувствую невыносимую злость. Я не знаю, когда смогу, но это, возможно, не навсегда».

Такая формулировка, как говорит Александр Федоров, спасает обе стороны, потому что она одновременно снимает необходимость притворяться, что все нормально, но и не сжигает мост, который, может, захочется восстановить спустя время. В первые недели после смерти ребенка решения принимает не тот человек, который потом будет с ними жить. Горе в остром периоде сужает восприятие до предела, и то, что кажется сейчас окончательным выбором, часто оказывается просто способом прожить хотя бы ещё один день.

Что вообще говорить тому, кто виноват

С точки зрения психологии и отношений здесь есть две крайности — и обе не работают:

• «Ты ни в чем не виноват» — фраза, которую произносят из лучших побуждений, но она обесценивает реальность и ставит человека в нелепое положение: он вынужден спорить, доказывая собственную вину, потому что отрицание того, что он натворил, звучит как отказ видеть его целиком;

• «Ты убийца, из-за тебя мой ребенок мертв» — фиксирует обоих намертво: одного в роли палача, другого в роли жертвы, и выйти из этих ролей потом почти невозможно.

Работает третье, самое трудное: признание факта без карательной рамки: «Да, это сделал ты, но я не хочу, чтобы ты тоже умер».

«Всем пережившим это нужна профессиональная помощь — в том числе человеку, из-за которого это произошло, — обращает внимание Александр Федоров. — Это надо проговорить, потому что в семье такая мысль часто встречает сопротивление: как это — заботиться о том, из-за кого все случилось? Но состояние, в котором находится „виновник“, само не проходит, а способность нести вину не безгранична. Никакое чувство вины не исправит прошлое и не вернет погибшего ребенка, зато может отнять у семьи еще одного близкого. Забота о нем не отменяет и не преуменьшает того, что произошло».

Отдельный риск — когда родители расходятся между собой. Все горюют по-своему — возьмем для примера трагедию в Кентукки, где родители погибшей девочки могут, условно, столкнуться с такими сценариями: один готов постепенно возвращаться к общению с бабушкой, другой нет; один хочет говорить о случившемся, другой не может слышать об этом ни слова.

Из-за этого брак очень часто разваливается после гибели ребенка: каждый начинает измерять любовь партнера к погибшему через то, насколько тот совпадает с ним в реакциях.

«И последнее: семья ничего не должна публике. Вокруг таких историй мгновенно вырастает индустрия чужого мнения: петиции, комментарии, требования назвать виновных. Все это адресовано не семье и никак ей не помогает. Люди, пишущие такие комментарии, разбираются только со своим собственным страхом, — уверен Александр Федоров. — Единственное, что здесь можно сделать, — закрыться от этого шума и не пытаться никому ничего объяснить, не давать прессе комментариев, не писать ничего в соцсетях. У семьи после утраты, ставшей публичной, остается очень мало сил, и внешнее давление легко уничтожает и этот остаток».

Одно действие может спасти жизнь

Даже опытный и ответственный родитель при определенных обстоятельствах может внезапно забыть, что его ребёнок в машине. Вот как об этом пишет мать троих детей, блогер Нина Лапшов:

«В моем случае просто поменялись местами события. Младшую дочь я передаю в развозку до сада раньше, чем выходят старшие из машины. Но в тот раз развозка в сад опаздывала и дочь ехала с нами до школы, чтобы после ждать, пока ее заберут. Старшие дети вышли из машины, и моя лампочка в голове погасла. Дети распределены по местам, начался мой день. Тот факт, что развозка опаздывает, успешно забылся. Мы возвращались домой, и ребенок со мной заговорил. До этого момента я была уверена, что в машине еду одна. Я забыла, что в машине ребенок».

«В истории вокруг Стейси Фазенбейкер нет утешительного финала, — размышляет психолог Александр Федоров. — Малышку Скотти не вернуть, а бабушке предстоит прожить с этим бременем остаток жизни. Единственное, что мы можем извлечь, — это честный взгляд на самих себя. Вспомните, что вы почувствовали в первую минуту, когда начали читать эту статью: желание осудить или оправдать?»

«На самом деле не так важно, что именно вы ощутили. И то, и другое — способ справиться с ужасом, — продолжает специалист. — Обе этих реакции одинаково бесполезны для защиты вашего ребенка. Защитить его может не излишняя уверенность, что со мной такого произойти не могло, а смирение: я не идеален, и лично мое внимание тоже может отказать в самый ответственный момент. Это значит, что если я не хочу забыть ребенка в машине, потерять в общественном месте или упустить из виду на природе, где он может пострадать, я должен принять необходимые меры предосторожности».

«Вам нужно то, что сработает вместо памяти, когда память подведет, — подводит итог Федоров. — Введите привычку открывать заднюю дверь, выходя из машины, даже если едете одни. Договоритесь с садом, чтобы обоим родителям звонили, если ребенка не привели. Напишите партнеру, что вы отвезли ребенка. Эти действия ничего не стоят — ровно до того дня, когда не окажутся дороже всего».