«Отражение» — пожалуй, слишком пассивное слово для описания того, что на самом деле представляет собой интроспекция. Психологи и нейробиологи, которые интересуются ею, редко используют сам этот термин — возможно, потому, что он заставляет нас представить мягкое кресло философа, а не спартанскую обстановку научной лаборатории. Сейчас ученые, исследующие, как мы сознательно наблюдаем за собственным разумом, предпочитают говорить, что предметом их интересов стала «метакогниция» — буквально «знание о знании» или «мысли о мыслях».
Если восприятие — процесс репрезентации мира вне нашей головы, то метакогниция — репрезентация мира внутри нее. И, хотя восприятие внешнего и внутреннего мира на первый взгляд могут показаться очень разными процессами, проблемы, связанные с обоими, на самом деле схожи.
Представьте себе актера, играющего роль на сцене, и критика, смотрящего на него из зала. Актер обладает конкретным функционалом: по требованию сценария он может заставить нас смеяться или плакать — или продвигать сюжет из точки А в точку Б. У критика тоже есть функция: наблюдать за актером и смотреть, насколько активно зрители хватаются за бока от хохота, или проливают слезы, или насколько хорошо актер поддерживает действие.
Актер и критик формируют так называемую петлю контроля
Первый, естественно, играет ведущую роль: если все актеры останутся дома, не будет спектакля, который можно критиковать. Но когда актер и критик взаимодействуют правильно, спектакли улучшаются. Если критик в рецензиях верно описывает, что у актера получается хорошо, а что плохо, последний сможет в следующем спектакле улучшить свою игру.
В театрах актер и критик — разные люди с отдельными разумами, но точно такие же петли контроля работают и внутри одного мозга. Представьте, что различные части вашего когнитивного аппарата — восприятие, язык, социальные навыки и т. д. — это труппа актеров, каждый из которых играет свою роль. Но еще в вашем мозге живет метакогнитивный критик, который следит за тем, как играют актеры.
Нейробиологи, которые ищут, в какой области мозга обитает этот критик (или критики), выдвинули несколько возможных гипотез. Но самые перспективные кандидаты, найденные в последние годы, живут в префронтальной коре — там находится целое скопление областей мозга, которые комментируют то, чем занимаются другие нейронные системы.
Критик в лобной доле создает субъективное чувство уверенности в вашем разуме. Уверенность, которую вы чувствуете в отношении данного перцепта, или воспоминания, или мысли, или решения, вырабатывается благодаря «рецензиям» вашего внутреннего критика. «Я правда это вижу?» «Я уверен, что это произошло?» «Правильный ли выбор я сделала?»
Эти субъективные интроспективные чувства порождаются критиком из префронтальной коры
А зависят ваши чувства от того, что видит критик. Вы ощущаете себя увереннее, когда он говорит, что часть вашего разума работает хорошо — например, зрение четкое, память ясная, — и менее уверенно, если он заявляет, что ваш ум работает плохо (например, зрение тускнеет, память расплывчатая).
Шум в голове
Когда я описываю префронтальную кору как метакогнитивного критика, следящего за тем, что происходит в уме, — это просто метафора. Участки префронтальной коры не могут в буквальном смысле «видеть», что делают другие области мозга, и если рассуждать в подобных терминах, мы только еще больше все запутаем. В самом деле, психологи и нейробиологи часто беспокоятся из-за «заблуждения гомункула» — представления, что в нашей голове живет человечек, наблюдающим за всем, что происходит в мозге.
Проблема тут такая: если всерьез считать, что в нашей голове живет такой человечек и наш воспринимаемый опыт — отражение того, что он видит, то придется также предположить, что в его голове живет еще более маленький человечек, который наблюдает за работой его мозга, и так далее. В результате мы получим бесконечную последовательность «матрешек», которая никак не объяснит нам, как реально работает сознательная рефлексия.
Нейробиологи долго думали, как избежать ловушки гомункула и избавиться от метафорического человечка, — и о том, какие вычисления, происходящие в той же префронтальной коре, делают интроспекцию возможной.
Хотя у этих областей нет реальных глаз, которыми они видят происходящее в других мозговых сетях, они получают сигналы из участков, находящихся ниже в иерархии, которые помогают им понять, насколько все хорошо с восприятием, мыслями и действиями. Одна из важнейших частей информации, которую высшие отделы мозга считывают из нижних, — вариативность или четкость их активности.
Вы можете представить себе, что информация в мозге хранится в распределенных паттернах мозговой активности и закодирована в целых популяциях нейронов
Например, то, что вы видите сейчас, — отражение паттерна активности популяции нейронов, составляющих вашу зрительную кору. Они настроены на разные возможные картинки: например, одним нравятся печатные страницы, заполненные текстом, другим — лица, или зонтики, или стулья. Когда вы читаете эту страницу, нейроны, настроенные на рассматривание текста, будут работать активнее всего. Пик приходится на эту популяцию — «страничные» нейроны зрительной коры. И он олицетворяет наилучшую гипотезу мозга о том, что вы сейчас видите.
Высшая точка этого нейронного ландшафта — лучшая гипотеза — очень важна. Но не менее значима и широкая вариативность. Каждая область мозга напоминает парламент. Пиковая активность в ней говорит вам, за какую возмож«проголосовало» большинство нейронов. Если наиболее активны те участки зрительной коры, которые отвечают за восприятие печатных страниц, «нейронная ассамблея» решит, что вы, скорее всего, смотрите на страницу книги, а не на что-то еще.
Но вариативность в активности этой ассамблеи говорит нам, насколько легко было выиграно это голосование и насколько сильны разногласия между разными кандидатами
Если паттерны активности недвусмысленны — небольшое число нейронов говорит общим громким голосом, а все остальные молчат, — то можно сказать, что за лучшую гипотезу проголосовали единогласно. Но если паттерны более «шумны» — другие нейроны тоже борются за внимание, — вполне возможно, что победа в нейронном голосовании была одержана благодаря долям процента. И когда паттерны активности более вариативны или шумны, можно сказать, что и сами области мозга не полностью уверены, верна ли та гипотеза, за которую они проголосовали.
Меняющиеся паттерны вариативности и шума — как раз то, к чему может прислушиваться метакогнитивный критик. Хотя префронтальная кора не может в буквальном смысле видеть, что происходит в остальных частях мозга, она способна отслеживать, насколько четки или шумны паттерны в разных областях: расходятся ли нейроны во мнении или более-менее едины. И именно слушание этого шума помогает префронтальным участкам вырабатывать субъективное чувство уверенности.
Изящное исследование Лауры Гертс непосредственно проиллюстрировало эту связь между нейронным шумом и субъективной уверенностью. Ученые поместили участников эксперимента в МРТ-сканер, где те принимали перцептуальные решения об изображениях на экране. В это время Гертс с коллегами использовали нейронные декодеры, чтобы считать паттерны со зрительной коры участников и получить объективное представление, насколько шумными или четкими были паттерны.
Ключевым результатом стало то, что субъективная уверенность людей в их визуальных перцептах заметно коррелировала с шумом в зрительной системе
Когда в зрительной коре наблюдалось объективно больше шума, участники были менее уверены в том, что видят, а когда паттерны в зрительной коре оказывались четкими и ясными, они были увереннее. Похоже, причина была в том, что ряд участков мозга — в том числе префронтальная кора — прислушивались к шуму на нижних уровнях, создавая чувство уверенности или сомнения в зависимости от того, какие процессы там происходили.
Хотя интроспективное наблюдение ограничено пределами черепа, метакогнитивные центры мозга сталкиваются с такими же трудностями, как и критик, который смотрит на выступление актера на сцене. Этот специалист не всезнающ: его поле зрения ограничено местоположением в зале. Где бы он ни сидел, он обязательно упустит или неправильно поймет какую-нибудь деталь выступления. Иногда это может стать причиной неверных оценок. Как знают все хорошие актеры, критик не всегда прав.
Поле зрения метакогнитивного критика, наблюдающего за «выступлением» вашего ума, тоже ограничено. Со своего места он может видеть только ограниченный набор подробностей. И, как и в случае с внешним миром, восприятие внутрен него тоже искажается неоднозначностью и шумом. Сенсорные сигналы из окружения — например, свет в глазах или звук в ушах — становятся неопределенными или неоднозначными, когда их источник искажен (например, если вокруг вас темнота либо туман или фоновый шум заглушает то, что вы пытаетесь услышать).
Сигналы, передающиеся внутри мозга — от сетей нижнего уровня к высшему метакогнитивному, — тоже страдают от неоднозначности
Нечеткость работы наших неидеальных нейронных машин создает внутренний туман, который мешает нашим попыткам самовосприятия: критик как будто смотрит спектакль, во время которого непредсказуемо выключается свет или звук.
Да, метакогнитивные области префронтальной коры находятся на очень высоком уровне иерархии мозга. Тут есть и преимущества: эти области мозга собирают вместе сигналы от большого количества разнообразных участков, поэтому критик получает взгляд на всех «актеров» вашего разума одновременно.
Но у высокого положения есть и недостатки. Мелкие детали «на земле» скрадываются. Информация, которая доходит до высших уровней мозга, сначала проходит сквозь несколько слоев посредников. Каждый шаг передачи неидеален и уязвим для шумов. Словно в игре «испорченный телефон», нейронные станции на самом верху, близко к концу линии, могут получить искаженную картину, мало похожую на исходное сообщение.
Следовательно, мы часто не уверены в том, насколько неуверенными должны быть. Наши оценки четкости сами по себе довольно нечеткие, а сигналы с нижних уровней искажаются на каждом этапе.
Как мозгу смотреть внутрь себя, если он так близорук?
Оказывается, что, как и в случае с попытками осмыслить неоднозначный внешний мир, мозг решает эту проблему как ученый. Метакогнитивные центры формируют теорию — в данном случае не о внешнем мире, а о внутреннем: насколько хорошо работают отдельные части разума и какова вероятность того, что они «откажут».
Формирование подобных априорных установок помогает нам преодолеть неизбежную неоднозначность, от которой страдает самовосприятие. Но, как мы увидим, восприятие себя сквозь призму подобных моделей может сделать нас уязвимыми к иллюзиям интроспекции — мозг начнет вводить нас в заблуждение по поводу того, каковы мы на самом деле.
Дэниел Йон «За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим»
Издательство «МИФ»
Автор показывает, что наш мозг действует как ученый — создает теории о реальности и прогнозирует события. Это помогает нам принимать решения и адаптироваться к изменениям. Но приводит к ошибкам и самообману. Мы увидим, как даже сам процесс зрения, слуха или деятельности заставляет мозг «закулисно», бессознательно изобретать и проверять теории, описывающие мир снаружи, других людей и самих себя.
