Как в XIX веке заботились о ментальном здоровье: экскурсия по психиатрическим лечебницам

Отношение общества к душевнобольным

До XVIII века забота о людях с душевными болезнями ложилась в основном на их семью. Больных зачастую скрывали, а те, кого нельзя было удержать дома, зачастую оказывались в нищете, жили подаянием или попадали в тюрьмы и работные дома.

Позже появились первые частные приюты, которым богатые семьи платили за то, чтобы их «неудобных» родственников держали подальше от общества. Персонал в таких местах работал скорее в роли охранников, которые большую часть времени содержали пациентов в условиях физических ограничений. Их приковывали к стенам и кроватям — считалось, что только так можно предотвратить буйство, непристойное поведение и самоповреждение.

Все, что не вписывалось в норму, списывали на психическое заболевание. Например, «истерией» и расстройством матки объясняли любые симптомы у женщин — от усталости до обмороков. Специалисты также верили в неправильное кровообращение и избыток жидкостей в тканях, поэтому в качестве лечения использовали кровопускания, рвотные и слабительные препараты.

Успокоить нервы, по мнению некоторых врачей, могла вода — пациентов подолгу держали в ваннах, обливали холодными струями или заворачивали в мокрые простыни. Появились первые лекарства, способные подавлять возбуждение: бромиды, хлоралгидрат, паральдегид, а также старые средства вроде опиума и лауданума. Их давали тем, кто не мог спать, кричал или проявлял агрессию, чтобы приглушить симптомы.

И в начале XIX века случился перелом: реформаторы вроде Сэмюэла Тьюка — квакера из Йорка — предложили совершенно иную модель. Приют, основанный семьей Тьюков, стал образцом нового отношения: человек с психическим расстройством прежде всего остается человеком, и с ним нельзя обращаться как со зверем. Тьюк ввел понятие «моральное лечение» — подход, в котором пациентам вместо заточения обеспечивали тишину, труд и человеческое внимание.

К моменту начала Гражданской войны в США психическая болезнь перестала быть поводом посадить человека в заточение, немногим отличавшееся от тюрьмы, а государство взяло на себя ответственность создавать специальные учреждения и обеспечивать уход.

Эта волна приняла форму мощного движения, которое возглавила журналистка Доротея Дикс. Объезжая штаты, она документировала адские условия содержания бедных душевнобольных и убеждала власти строить новые больницы, доступные не только богатым. К 1870-м годам почти каждый штат обзавелся собственной государственной психиатрической больницей, вдохновленной принципами «морального лечения».

Условия в психиатрических лечебницах

Условия содержания можно назвать противоречивыми: между старой тюремной моделью и новыми гуманистическими идеями лежала огромная пропасть. В одних больницах продолжали использовать ремни, смирительные рубашки и жестокие методы подавления воли больных, которые иногда приводили к трагедиям, как в случае с Уильямом Скривингером, который задохнулся, будучи привязанным к кровати в смирительной рубашке.

В других, вдохновляясь реформаторами, полностью отказывались от механических форм стеснения. Активным сторонником такого подхода был британский врач Джон Конолли, считавший, что в большой государственной больнице можно обходиться без цепей. Вместо этого нужно лишь увеличить штат и выстроить постоянный мягкий контроль: санитары следят за больными, склонными к агрессии, предупреждают вспышки ярости, а при необходимости изолируют их в тихой комнате, но не прибегают к ремням.

Принудительная госпитализация была простой процедурой — достаточно заключения врача. Это создавало почву для злоупотреблений, как показала история Элизабет Паккард, которую собственный муж отправил в приют за то, что она не разделяла его религиозных убеждений и взглядов на воспитание детей.

Элизабет освободилась спустя три года благодаря счастливой случайности и начала кампанию за права пациентов: она основала «Общество против злоупотреблений в сумасшедших домах», писала книги и выступала с лекциями по всей стране. Ее действия привели к изменениям в правовой системе. К концу XIX века в нескольких штатах США появились первые законы, требующие судебного решения при помещении в психиатрическую больницу, а также правила, запрещающие лечебницам скрывать письма пациентов. Но на практике жизнь в больнице по-прежнему зависела от доброй воли администрации и ресурсов конкретного учреждения.

Моральное лечение

В книге Джейн Энн Филлипс «Ночной страж» главные героини оказываются в лечебнице Транс-Аллегейни в Западной Вирджинии, построенной по плану доктора Томаса Стори Киркбрайда. Это была реально существующая лечебница, где практиковали популярный в то время метод морального лечения, изобретенный французским психиатром Жаном-Этьеном Эскиролем.

Киркбрайд — один из ключевых реформаторов XIX века, основатель Американской психиатрической ассоциации. Последователь метода Эскироля, он разработал план постройки больниц нового типа.

«По всей длине здания прорыт подвал на глубине семи с половиной футов ниже уровня пола первого этажа. Центральный проход — коллектор горячего воздуха, который тянется под всем зданием. С обеих сторон от коллектора расположены резервуары для холодного воздуха…

В одном из них… протянуты рельсы для транспортировки еды из кухни к подъемникам, расположенным в каждом крыле… Еда готовится в кухне в полуподвале, ее в горячем виде помещают в плотно закрытые судки… и подвозят вагонетками к началу каждого подъемника. Таким образом горячее питание доставляют во все части здания. Каждую палату надлежит снабдить колокольчиком и слуховой трубой… чтобы санитары могли запросить любые необходимые им предметы… не покидая палаты и столовой… и не спускаясь на кухню, доступ в которую им должен быть закрыт», — доктор Томас Стори Киркбрайд, 1854 год.

Пациентов разделяли по половому и поведенческому принципу — отделяя мужчин от женщин и буйных от спокойных: «Мисс Коннолли, мужские и женские палаты, разумеется, расположены строго отдельно. Женщин кормят первыми, мужчин потом. Даже прогулочные дорожки за Лечебницей, где пациенты дышат воздухом, проложены отдельно. У каждого пациента отдельная палата с окном и фрамугой, это наша особая гордость».

Однако существовали строгие ограничения по общему количеству пациентов — 250 человек: «Полное штатное расписание с суммой окладов. Как представляется, в данный перечень… включены все сотрудники, необходимые для функционирования больницы для душевнобольных на 250 пациентов. Любая попытка обеспечивать деятельность заведения меньшими силами может отрицательным образом сказаться на положении как страждущих, так и всех причастных».

Суть морального лечения заключалась в отношении к больному как к человеку, которого можно направлять, а не подавлять — и тем самым не просто содержать его в течение жизни, а действительно излечить: «Мы обеспечиваем пациентам продуманный доброжелательный уход, здоровый образ жизни и пищу, даем укрытие от семейных и прочих невзгод. Советуем пациентам проявлять ответственность, участвовать в общей жизни. Наш подход называется „моральное лечение“. Многих можно исцелить гуманным подходом, а к неизлечимым следует подходить с гуманностью».

Для успешного лечения день пациента Транс-Аллегейни был тщательно структурирован: утренние процедуры, завтрак, беседы с врачом, прогулки или трудовые занятия под присмотром, спортивные мероприятия.

«Видите ли, мисс Коннолли, книги — это, конечно, очень хорошо. Мы с мисс Дженет, безусловно, поговорим о книгах — он кивнул на Маму, — однако ей необходим строгий режим дня, включающий в себя физическую активность: прогулки протяженностью от трех до пяти миль каждый день, крокет или серсо на Лужайке, поездки в экипаже в конце дня. У нас приветствуются осмысленные развлечения по утрам, умственные упражнения в обществе других пациентов, разговоры на занимательные темы, полезная деятельность. Для женщин — шитье и вышивание, рисование пастелью, просто ради самовыражения и удовольствия. Иногда по вечерам проводятся лекции и спектакли, доступные всем, кто способен их оценить».

Пациентам предоставлялась физическая свобода и некоторые права: «Часто пациенты убегают? Никогда, ответила она. Если уходят — а это всегда мужчины, — то только в город. А к ужину сами возвращаются, или их городские приводят. Наших в лицо знают, и они все безобидные. Тех, кто совсем не в себе, из палат в дальних флигелях, вообще не выпускают на территорию. Пока не заслужат, как говорит Матрона. У тех, кто в Женских Палатах над медицинскими кабинетами, есть привилегии. Дамам из хороших семей, особенно помоложе, как ваша мисс Дженет, нравится ездить в экипаже, днем и вечером, с Матроной или докторами».

Администрация лечебницы организовала надзор не только за пациентами, но и за персоналом: «На многих должностях в лечебницах для душевнобольных должны работать люди, обладающие особыми качествами… Их пример станет оказывать благотворное влияние на других, не столь твердых духом сотрудников… праздный, злокозненный или лживый сотрудник хуже, чем никакой».

Однако изменившееся отношение общества привело к тому, что больных родственников перестали скрывать — их отправляли в появившиеся приюты. Туда же помещали престарелых с деменцией, людей с интеллектуальными нарушениями, эпилептиков, хронических алкоголиков, а иногда просто «неудобных» родственников. На них система здравоохранения не была рассчитана, и постепенно перестала справляться с потоком пациентов.

Больницы оказались переполнены, персонала не хватало и метод морального лечения стало применять невозможно. Психиатрические заведения начали ассоциироваться с безнадежностью и стационарным содержанием до конца жизни. Но в то же время врачи перестали считать ментальные заболевания наследственным пороком, происками дьявола и проблемой с жидкостями в организме, а сосредоточились на поисках других вероятных причин. Спустя почти век их изыскания послужили началом психологическим теориям и совершенно новым методам лечения.