Нам надо поговорить

Еще утром Настя была совсем другим человеком, но теперь, после обрушившегося на нее известия, ничто не останется привычным, не будет как прежде. Но переживут ли это близкие? Настя хорошо знала набор реакций каждого из членов семьи: мама будет шумно плакать и взывать к совести, папа — вздыхать и хвататься за сердце, бабушка — загадочно улыбаться, а сестра — недовольно отправлять глаза к небу и пренебрежительно морщиться.

Настя свернула с дороги и дворами пошла к самой труднодоступной аптеке. Можно было бы еще потянуть время и отправиться в аптеку в другой район, но боль уже так раздражала, что все-таки таблетку захотелось сильнее, чем придумывать новые способы оттягивать неизбежное.

Если бы слова имели цвет, то фраза «у меня есть отличная новость» была бы зеленая, свежая, а «я хочу вам что-то рассказать» — уже ближе к желтому, осторожному, а вот фраза «нам надо поговорить» — будто оранжевая, почти в красноту, предупреждающая о возможных неприятных последствиях, как маленькая ядовитая лягушка.

В сочетании слов «нам надо поговорить» есть какая-то дополнительная, самостоятельная тревога, которую произносящий, может, даже и не хотел вкладывать, но оранжевая лягушка уже выглянула между букв. Нет, такое вступление Насте определенно не подходит.

Таблетка подействовала, когда Настя уже подошла к дому. Она зашла в старенький подъезд своего обветшалого дома, поднялась на четвертый этаж. Почему-то ей вспомнилось, как она, будучи школьницей, несколько раз возвращалась домой с таким же чувством, как сейчас.

Она хорошо знает это ощущение, где-то в солнечном сплетении, когда ничего плохого не сделала, но заранее виновата: «почему не пятерка», '"почему хлеб несла так долго, он уже остыл», «почему к обеду опоздала, разогревать отдельно никто не будет!». Настя еще немного постояла у своей двери:

Она открыла дверь и вошла в темный коридор. В квартире пахло чем-то жареным, на кухне звучало радио, и лопаточка глухо стучала об сковороду — бабушка готовит. Слышно было, как в комнате кто-то расставляет тарелки на столе и звенит ложками или вилками — наверно, мама накрывает на стол, телевизор включен, его бурчание тонуло в звуках обычных житейских дел. Настя шагнула из коридора в комнату: «Всем привет!»

Стол вмещал ровно пять человек: за папой было закреплено определенное место, так, чтобы он видел телевизор, мама обычно садилась ближе к кухне — бегать туда-сюда, изображая неотложные хлопоты, Настя всегда старалась сесть рядом с бабушкой. Младшая сестра Насти, Ира, не любила сидеть со всеми, и уходила есть отдельно, на кухню, ведь «она устала в школе, ей нужно пространство, у нее переходный возраст», и ее гормоны хотят за отдельный стол.

Настя же о такой свободе не могла и мечтать ни в каком возрасте, не сесть за общий стол было сродни предательству и громко порицалось мамой. А когда мама что-то порицала, она тут же начинала возмущенно поднимать плечи, отрывисто дышать и назидать, что «никогда бы себе не позволила такое», потому что «безмерно уважала, чтила, слушалась родителей».

Часто в этом месте маминого рассказа включалась бабушка, которая принималась хохотать, и от ее смеха раскачивался обеденный стол и волновался суп в тарелках: «Уважала кого? Кого?! Родителей? Люсенька! Вот это у тебя фантазия! Вот это вранье! Хорошо, что отец не дожил». Настя не знала подробностей воспитания своей мамы, а информация была крайне противоречива.

По версии бабушки — Люсеньку не воспитывали вообще, так как родители работали по десять часов в день, плюс дорога до завода, плюс дежурства и командировки: «Да какое там было воспитание? Росла, как трава сорная, куда ветром дунет — туда и гнуло, никто ей был не указ».

Такие столовые перепалки вспыхивали довольно быстро, остановить их было сложно, участники сразу входили в азарт. Настя хотела успеть объявить свою новость до того, как начнется очередной сеанс обмена семейным счастьем. Но не успела.

— Кто переключил папину передачу? Там же сейчас как раз финал, — мама Насти попыталась выпрыгнуть из-за стола, чтобы дотянуться до телевизора.

Папа Насти остановил жену миролюбивым жестом «ничего страшного».

— Ну ты же хотел досмотреть! Где пульт? — мама Насти не унималась в попытке спасти финал какой-то передачи. — Почему нельзя класть вещи на свои места? Что за манера такая! — было непонятно, кому это адресовано, но каждый за столом решил, что не ему. — Мама, куда ты дела пульт?

Папа Насти с грустью вздохнул:

 — Мария Афанасьевна, очень вкусно, что это?

 — Это гуляш, Витя, вычитала рецепт, первый раз готовлю такое вообще.  

Мама Насти легко подхватила смену темы:

 — Пересолила, мам.

 — Люсь, ну не брала я пульт, на кой он мне? — бабушка Насти поднажала на связки, чтобы докричаться из комнаты в кухню, где сидела младшая внучка. — Ира! Верни пульт!

Мама Насти подалась корпусом через стол и обеспокоенно затараторила:

 — Не надо Иру дергать, у нее пересдача контрольной какой-то, не надо ей нервничать сейчас.

 — Люся, Ире вообще все равно на твои контрольные, нервничаешь здесь только ты…

Воронка междоусобицы лихо затягивала всех сидящих за столом в самые неудобные и напряженные темы. Впрочем, других тем здесь и не обсуждали уже лет шестьдесят. Настя решила, что пора:

Домочадцы еще несколько секунд продолжали галдеть, не в силах остановить инерцию слов. Но бабушка Насти уже повернулась к ней с любопытством в глазах. Настя еще раз тихонько повторила. Наконец, все умолкли, а мама Насти сделала такое лицо, что Настя вспомнила про тех самых вестников тревоги — оранжевых лягушек, но было уже поздно.

 — Что случилось? — Мама Насти потянула брови к макушке. — Что у тебя опять стряслось?

 — «Опять»? Мама, почему «опять»-то?

 — О-о, я поняла. Я поняла. Можешь даже не объяснять. Я так и знала, что ты это сделаешь. Сделаешь и не посоветуешься! Ну что ж, хорошо, Настя, это — твоя жизнь. Но расплачивайся за эту ошибку сама теперь.

 — Люся, ты о чем? — Бабушка Насти слегка нахмурила брови, но не слишком, так как предчувствовала, что Люсин внутренний драмкружок снова переигрывает.

 — Чем же мы перед тобой виноваты? — Мама Насти прижала расставленную пятерню к груди. — Ты о нас подумала? Посмотри на отца, он же уже весь побледнел!

 — Я не побледнел.

 — Побледнел! Ты просто себя не видишь.

Папа Насти взял столовую ложку и посмотрелся в нее, как в зеркало, ища опровержения или подтверждения своему недомоганию, и на всякий случай схватился за сердце. Мама Насти с грустью продолжила:

— Ну, Насть, это должно было когда-нибудь случиться, все к этому и шло. Но могла бы в известность поставить нас сначала. Эгоистка выросла! Это все твое добренькое воспитание! — Кому конкретно Люся направила свой вывод про воспитание, было непонятно, но супница на столе на всякий случай смутилась.

Бабушка Насти посмотрела на новоиспеченную эгоистку улыбающимся взглядом и обратилась к дочери:

 — Да что могло случиться, Люсь? Настена у нас — отличная девчонка, — бабушка подмигнула Насте, как надежный семафор.

 — Отличная, ага. Если бы еще и умная была! — Люся выдержала паузу, чтобы выйти на новый виток эмоциональной карусели, закрыла глаза и громко объявила: — Ну что же. Раз уж Насте не хватает смелости признаться, тогда скажу я.

Видимо, Настя все же сделала то, чего боится каждый родитель, который положил жизнь на воспитание своего ребенка! — Мама Насти проткнула воздух над собой вытянутым вверх назидающим пальцем. — Настя совершила свою самую страшную ошибку, за которую теперь ей придется расплачиваться всю жизнь! А ведь я ей говорила, ведь я предупреждала… Но! Я так понимаю, что наша Настя, надежда и опора семьи, сделала татуировку! Вот так вот, друзья!

Тишина повисла над обеденным столом пыльным шатром. Опора-Настя, посмотрела поочередно на маму, папу и бабушку. Мама Насти с ликованием человека, купившего лотерейный билетик, откинулась на спинку стула и смотрела на бабушку Насти.

Папа Насти еще раз взглянул в обеденную ложку в поисках себя и снова схватился за свое нежное отцовское сердце. И так бы всем и сидеть, если бы в кухне не разразился жуткий, наполненный неистовой жизненной энергией подростковый смех. Сестра Ирка высунула из кухни смеющееся раскрасневшееся лицо:

Звуки рваного смеха продолжали доноситься из Настиной младшей сестры. Раздался бабушкин хохот. Через несколько секунд их смех уже заполнил все вазы и кастрюли в квартире и был готов выплеснуться в открытую форточку прямо во двор. Настин смех тут же попросился на свободу, и Настя, не в силах его сдержать, нервно засмеялась.

Папа Насти действительно побледнел и схватился за живот — гуляш Марии Афанасьевны не мог найти себе место внутри. Сестра Ирка, не оставляя попытки отдышаться, сдула со своего упрямого лба влажную от слез челку, обратилась будто к присутствующим, но на самом деле — ко всему своему пятнадцатилетнему опыту:

 — Да я скорее поверю в то, что Настя устроила хакерскую атаку и грабанула банк, чем в то, что она сделала себе татуировку. Мам, ну ты вообще не разбираешься в девиациях своих детей.

 — В чем? — «лотерейный билетик» Люси оказался безвыигрышным.

Ирка уже успела вернуться в свое привычное, всех презирающее пубертатное состояние и вещала оттуда со скукой и ухмылкой:

 — Ладно, я гулять пошла. А то меня Кристина ждет.

 — Нет! — Мама Насти вскрикнула практически по-птичьи. — Она — двоечница и прогульщица. С Кристиной не пойдешь!

 — Пойду, мам. И с Кристиной, и с Мариной, и с кем захочу. А ты лучше на Витю своего посмотри, он у тебя опять бледный.

 — Ира! — мама Насти беспомощно задрожала подбородком, предвещая традиционный плач в отсутствие аргументов в споре. — Ну хоть гуляш доешь, весь день на ногах.

При слове «гуляш» папа Насти ухнул лесной совой, выскочил из-за стола и, преодолев небольшое препятствие в виде мебели и шерстяных ковриков, заперся в туалете. Мама Насти поспешила за ним:

 — Витя, открой. Витенька, что с тобой? Витя! Витя, открой!

Ирка, отправив бабушке и сестре воздушный поцелуй, улизнула на прогулку. Входная дверь закрылась за Ирой звуком праздничной хлопушки.

Бабушка Насти кивнула в сторону туалетной трагедии:

Настя улыбнулась.

— Ну, давай, девочка, что там у тебя за новость.

Настя сделала глубокий вдох, и волна облегчения плеснула где-то под ребрами, поднялась выше, распутала мысли, и слова беспрепятственно зазвучали стремительной рекой. Насте впервые было спокойно и легко делиться чем-то волнующим. Как мало надо для важной новости — только чтобы кто-то выслушал.

Бабушка много кивала и щедро сыпала одобряющими междометиями, но вдруг сделалась задумчивой, встала из-за стола и со словами «я сейчас» вышла из комнаты. Когда она вернулась, в руках у нее была маленькая гобеленовая косметичка. Бабушка вложила косметичку Насте в руки:

Сердце Насти часто забилось, она с детства помнила эту косметичку — это такая пещера Али-Бабы, остров сокровищ и банковская ячейка. В ней бабушка хранила свои золотые украшения, которые не носила никогда, а держала «на черный день», на особый случай: цепочки, пару сережек с рубинами, браслет с гранатом, несколько колец. И кулон в виде клевера — на удачу. Настя широко посмотрела на бабушку:

 — Нет, я не возьму. Я не могу.

 — Можешь, Насть. Давай скорей собирать вещи. Опоздаешь же. Приемная комиссия завтра до которого часа работает? Чего сидеть! Давай, девочка. Все получится.

Взять с собой самое необходимое, только самое нужное: теплые вещи, любовь и ласку, паспорт и пакет документов, любимую книжку бросить в рюкзак, Иркин смех разложить по карманам, как конфеты, и бабушкин кулон с клевером повесить на шею — на удачу.