В моей жизни есть место, которого нет ни на одной карте. И это не остров, не тайная лесная опушка и не вид из окна. Это квадрат сухой земли и выгоревшей травы у деда во дворе, посредине которого стоял колодец.
Его давно засыпали, дом продали, деревня, кажется, теперь называется как‑то иначе, но стоит мне зайти в лифт или очутиться в тесной комнате, как я мгновенно оказываюсь там, рядом с живой бездной, обрамленной тесным деревянным срубом. Впрочем, сначала был только сруб, в котором плескался темный квадрат воды со светлым пятном посередине — мишенью для ведра. Небесный свет всегда показывал, куда упадет ведро.
Ведро и колодец были одним целым. Цепь с массивными звеньями, гвоздь-сотка, на котором ведро замирало в ожидании человека, — всего лишь отвлекающий маневр. Будто ведро — на стороне человека, а колодец — по ту сторону пространства. Но я всегда знала: это не так. Ведро сдаст меня при первом удобном случае.
Ведро, падая, незаметно увлекало за собой мысли, взгляд, руки. Ты перегибаешься через край колодца, крепко держишь цепь и дергаешь ее вверх‑вниз, чтобы вода целиком забрала ведро. Плеска уже не слышно, кругов не видно. Цепь натянулась и, кажется, готова лопнуть под весом невидимого ведра. Тихо. Ты тоже тихо заглядываешь в колодец, в самую бездну, пытаешься рассмотреть, что или кто там.
Замираешь на мгновение, не дышишь. И сразу молнией мысль: а если упаду? Что будет дальше?
«Не бегайте вокруг, не заглядывайте, не дай бог упадете», — говорили взрослые, когда мы, тринадцать дедовых внуков, затевали догонялки во дворе. Наверняка что-то знали.
Дед закрывал колодец тяжелой деревянной крышкой, потом — скоба, петля и массивный замок черного железа. Ключ — не достать. Любил порядок. Но даже с крышкой и замком колодец разговаривал со мной, и картинки в моей голове, не переставая, показывали жуткие истории. И я будто знала, что в колодец уже падали люди, даже дети. Что кого‑то спасли, но только одного — остальных колодец оставил себе. И я опять и опять просила деда вспомнить, было или нет, и непременно мне рассказать, как было.
Я взрослела, дед старел. Я приезжала реже. В один приезд дед похвастался новым колодцем.
— Пойдем покажу! Зятья справили, — довольно прокряхтел дед.
Новый колодец замаскировался под изящный узкий сарай. Высокие двери, шиферная крыша. Внутри — лавки с обеих сторон: для ведер и для красоты. Привычный вал с ручкой и непривычное, неправильное, узкое, как столбик, ведро на цепочке с тонкими звеньями.
Только вместо квадрата воды — узкая бетонная труба, уходящая вертикально вниз, под землю
Что там внизу, далеко‑глубоко, вода, можно только предполагать, угадать или услышать, когда ведро, раскручивая цепь с бешеной скоростью и противным свистом, цепляясь о бетонные стенки колодца, ударяется о воду далеким глухим звуком и натягивает цепь.
Затаив дыхание, я заглядываю внутрь. Там пустота, и в ней угадывается бездна. Сухая, но бездна. И шепот. Сначала тихий, медленный, как скольжение цепи, потом все громче. Шепот заполняет все пространство сарая‑колодца так, будто он говорит сразу изо всех стен, но громче — из невидимой глубины.
Та самая пустота переселилась в новый колодец и терпеливо ждет. Иногда мне кажется, она знает по имени только меня. Я почти различаю слова: «Упадешь — не позовешь», «упадешь — не достанут».
Как она меня узнала?
Я держусь за край, смотрю в глубину, оцениваю диаметр трубы. Если сгруппироваться и вытянуться по струнке — я пройду. Колодец замер и терпеливо ждет. Что будет дальше?
Я придумала себе правило: считать до девяти и отходить, прежде чем он успеет дотянуться
В оцепенении считаю. Восемь, девять — гулко стучит в висках. Отдернула руки. Ладони мокрые. Низ живота свело судорогой и связало слева в тугой узел. Медленно и аккуратно закрыла крышку. Она теперь круглая, железная, тонкая и холодно‑неживая.
Новый современный круглый колодец. Как в метро — темная дыра тоннеля, куда уходит состав, и не видно, вернется ли. Как в длинных лабиринтах пещер в отпуске на Крите. Как коридор без окон, где стены сходятся в точку. Как лифт, в котором я еду одна, и каждый остановившийся этаж кажется еще одним метром вниз.
Стоит мне чуть дольше остаться в своих мыслях, и реальность начинает слегка перетекать: прямоугольники округляются, свет тускнеет, воздух становится влажным. И я — ребенок, держусь за край, смотрю внутрь бездны, потому что не могу не смотреть, и я — взрослая, считаю до девяти, чтобы успеть отойти до того, как меня «потянет».
Иногда мне кажется, что я научилась с ним договариваться. Я подхожу к краю — будь то настоящая яма, лифт или собственная память, — смотрю внутрь ровно столько, сколько выдерживаю, и шепчу:
— Я тебя вижу. Но не сегодня. И я остаюсь снаружи.
А в ответ из глубины поднимается все тот же холодный шепот. Я слышу в нем не зов, а вздох разочарования. Колодец, который так долго ждал, — засыпан землей, продан новому хозяину или выкопан где‑то в другой стороне света.
А я — считаю до девяти и смело иду дальше.
