«Близость — это вершина мастерства, до которой я еще не дошел»: Стас Пьеха о браке, ипохондрии и роли отца

Стас, вы не раз упоминали в интервью, что классическая модель брака и совместного быта кажется вам навязанной. И часто ведет к болезненному слиянию. Для вас настоящая близость — это про риск потерять себя, или вы допускаете, что можно быть глубоко привязанным к человеку, не разрушая свои границы? Что такое для вас близость?

Для меня близость довольно сложная история. В детстве у меня не было такого опыта. Про брак не совсем верная мысль. Просто таким людям, как я, у которых были какие-то дефициты в детстве, есть проблемы с установлением и выдерживанием близости, есть контрзависимые черты в характере, возможно, подходит гостевой брак, без тотального слияния. Но это не значит, что я выступаю за свободные отношения. Боже упаси! Вот это прямой путь в невроз.

И когда я вхожу в эту самую близость, включается защитный механизм обесценивания: нет, это небезопасно, мне нужно мое пространство, свободное время и так далее.

Я склонен проваливаться в быстрое слияние, и мне нужно поэтому себя от этого удерживать, при этом все-таки не боясь близости. Поэтому я ищу какую-то альтернативную версию брака. И нет, я не за раздельное воспитание детей, нарушение законов бытия и здравого смысла. Просто хотелось бы уважать время друг друга, границы.

Вы верите в теорию привязанности? Как считаете, какой у вас тип привязанности?

Как будто бы и зависимый, и контрзависимый в одном флаконе. Зависимый потому, что я склонен проваливаться в слияние, так как для меня это возможность улучшить свое мироощущение, интерпретацию жизни.

Я начинаю использовать его для себя, своего удовольствия, но при этом и могу в один момент попасть в контр­зависимое поведение, где я начинаю, наоборот, очень бояться, что эта близость пойдет дальше. А дальше я не знаю, что там дальше: как выйти из детской роли и перейти во взрослую, где есть партнерство, ответственность? Но понимание того, что это норма и что надо пробовать.

Мы все легко попадаем в классический треугольник Карпмана: спасатель, палач, жертва. Просто то, что превалирует в данный момент жизни, мы и называем своим типом. У меня есть и здоровые задатки, просто они включаются в разных пропорциях.

Был ли у вас в жизни пример отношений, романтических или дружеских, которые вы могли бы назвать классически здоровыми?

Я не могу сказать, что на 100% выздоровел, поэтому для меня отношения — это вершина мастерства, духовности и личностного роста. Если честно, по-настоящему здоровых пока не было. Да и вообще я не уверен, что это возможно в том виде, как показывают в кино.

Люди с зависимостью часто живут на дофаминовых качелях, и обычная жизнь кажется им пресной. Вы говорили, что цените покой, но, честно, не кажутся ли вам здоровая жизнь или стабильные отношения иногда смертельно скучными?

Я пока не научился получать полное удовольствие от рутины. И конечно, если я уберу контроль и здравый смысл, то буду болтаться на этих дофаминовых качелях. Проблема в том, что за долгие годы бесполезного использования моих дофаминовых рецепторов они просто истощились. Меня на всю эту дофаминовую гонку уже не хватит… Скорее, просто заеду в классический невроз. Поэтому я стараюсь любые отношения выстраивать без «американских горок». Хоть мне это и непривычно и даже страшно.

Вы сравнивали свою голову с плохим районом, в котором опасно гулять одному. Стала ли ипохондрия для вас своего рода охранной системой, которая удерживает от саморазрушения? Или это просто тяжелый груз?

И то и другое. Кстати, фраза про «плохой район» не моя, я услышал ее в сообществе «Анонимные Наркоманы». Она очень точная, потому что голова порой не друг. Как мы выяснили с психологом, тревога является моей базовой несущей конструкцией. Ипохондрия, гипертрофированные страхи, которые появились как защитный механизм после употребления, по сути, много раз спасали меня от возвращения в деструктивное поведение.

С годами я научился быть ей благодарным, перестал стыдиться ее. Это не про слабость или «не мужской» масштаб личности. Так я избегаю смертельных ситуаций. При этом мне бы хотелось больше подчинить ее себе, чтобы не испытывать ее в самых острых, невыносимых фазах. Но я работаю, я иду, я не останавливаюсь.

В 32 года у вас случился серьезный кризис со здоровьем. После такого стресса изменилось ли ваше восприятие тела? Как вы теперь ухаживаете за собой?

Да, был серьезный спазм сердечной мышцы и сжатие артерии. Технически она не лопнула, но это повторялось дважды. После долгого обследования выяснилось, что подтвержденного инфаркта, слава богу, нет. Но так как я нанес себе много ущерба в прошлом, я стал гораздо аккуратнее.

Самая больная тема — это спорт. Я его обожаю, это как питание для мозга: когда я занимаюсь, я лучше соображаю и больше себя уважаю, лучше соединяюсь с телом. Но сейчас я могу отказаться от интенсивной нагрузки. Если плохо себя чувствую, могу вообще не тренироваться или сделать суперлегкую гимнастику.

Единственное, в чем я до сих пор не преуспел, — это сон. Это самое глубинное нарушение, связанное с моей способностью перевозбуждаться и неумением успокаиваться. Вот со сном буду работать в этом году, это главная задача.

Вы много работали с темой детства и отсутствия отца. Сейчас, воспитывая сына, видите ли вы в нем черты своего внутреннего ребенка? И что самое сложное в том, чтобы дать ему ту близость, которой не было у вас?

Я не стараюсь быть «хорошим отцом», потому что у меня пока не очень получается. Я просто не чувствую в себе этой готовой отцовской фигуры. Я знаю, что есть материнский инстинкт, он часто дается при рождении. Но про отцовский инстинкт я никогда не слышал.