«Уже 4 года безработный отец оскорбляет и избивает маму, подозревая в измене. Она и выйти погулять без меня не может»

Лера, благодарю вас за то, что вы написали, — и я хочу, чтобы вы услышали это с самого начала: то, что вы сделали, требует взрослой смелости, которой нет у многих взрослых людей, годами живущих в той ситуации, которую вы сейчас описали. Прежде чем я начну отвечать по существу, мне необходимо обозначить главное: с вами все в порядке.

То, что вы переживаете — ненависть, отвращение, желание зла отцу, спазмы в животе и дрожь при мысли о матери, — это не «плохие» чувства и не повод для самообвинения. Это здоровая, физиологически и психически закономерная реакция на нездоровую, опасную и разрушительную обстановку, в которой вы вынуждены находиться четвертый год подряд.

Девочка, которая годами наблюдает за тем, как отец избивает и унижает ее мать, не может чувствовать что-то иное, и если бы я читала ваше письмо и видела там тепло к отцу или попытки его оправдать, я бы беспокоилась о вас значительно сильнее. Ненависть в вашей ситуации — это форма любви к матери, форма защиты себя и младшего брата и форма внутреннего сопротивления тому, что взрослые в вашей семье не справляются со своими обязанностями. Не пугайтесь этого чувства и не испытывайте за него вину. Это закон психики, а не ваш изъян.

Позвольте теперь назвать прямо то, что происходит в вашей семье, потому что в семьях, где есть насилие, очень часто отсутствуют слова, которыми это можно было бы обозначить, и именно отсутствие слов держит женщину и детей внутри ситуации. То, что делает ваш отец, — это не «характер», не «нервы», не «он переживает из-за того, что не работает». Это домашнее насилие в его классической, описанной в любом учебнике форме: цикличное, систематическое, с эскалацией, с патологической ревностью, с физическими побоями, с психологическими унижениями и с регулярным вовлечением детей в роль свидетелей.

В вашей семье все это присутствует одновременно и длится годами. И я прошу вас услышать следующее: причина побоев находится в человеке, который бьет. Не в маме, не в том, где она была, не в том, с кем гуляла, не в том, что вашему отцу кажется или подозревается. Патологическая ревность — это симптом психического неблагополучия того, кто ревнует, а не индикатор поведения того, кого ревнуют. Этот закон не имеет исключений.

Отдельно я хочу поговорить с вами о маме, потому что в вашем письме чувствуется огромная боль за нее и одновременно непонимание, почему она не уходит, несмотря на ваши уговоры. Ее фраза «Он все равно будет за нами следить и не отстанет» — это не трезвая оценка ситуации, а то, как видит мир женщина, которая четвертый год находится внутри насилия.

Психика человека, который годами подвергается жестокому обращению, перестраивается: формируется то, что специалисты называют выученной беспомощностью, разрушается вера в собственные силы, исчезает ощущение, что выход существует. Мама не «выбирает его» и не «предпочитает его вам с братом». Мама находится в состоянии, в котором уйти кажется страшнее, чем остаться, и в котором ее мышление сужено до выживания внутри текущей ситуации.

Я говорю вам это не для того, чтобы вы перестали злиться или начали ее «понимать через силу» — вы имеете право на свои чувства целиком. Я говорю это для того, чтобы вы знали: мама не предает вас своим бездействием. Она сама находится внутри ловушки, из которой не видит выхода без помощи извне.

А теперь самое главное. Лера, Вам 14 лет, и вы пишете, что вы не беспокоитесь о вашей с братом безопасности. Я очень прошу вас услышать: это не так. Вам не должно быть все равно, и я как взрослый специалист, к которому вы обратились, не имею права делать вид, что эта фраза в вашем письме нормальна. Дети, годами растущие в обстановке домашнего насилия, даже если их самих физически ни разу не ударили, получают тяжелую психологическую травму, последствия которой могут разворачиваться десятилетиями:

• тревожные и депрессивные расстройства,

• нарушения сна,

• телесная симптоматика,

• сложности в построении собственных близких отношений,

• проблемы с доверием,

• повторение родительского сценария в собственной взрослой жизни.

То, что вы описываете — спазмы в животе, дрожь по всему телу, — это уже не «переживания», это телесные проявления травматизации, которая накапливается в вас прямо сейчас, в реальном времени. И ваш младший брат тоже впитывает все происходящее, даже если вам кажется, что он маленький и не понимает. Дети все понимают, и психика ребенка не имеет тех фильтров, которыми обладает взрослый.

Теперь о том, что можно сделать, и здесь я буду говорить с вами как со взрослой, потому что вы пишете как взрослая. Я не буду давать вам советов в духе «поговори еще раз с мамой» или «попробуй наладить отношения с отцом» — это не ваша задача, и спасать взрослых ребенок не должен и не может.

Это могут быть бабушки и дедушки, тети, дяди, крестная, мама близкой подруги, школьный психолог, классный руководитель — любой взрослый, рядом с которым вы чувствуете себя в большей безопасности, чем дома. Расскажите ему ровно то, что написали мне, теми же самыми словами, ничего не смягчая и не приукрашивая.

И запомните, пожалуйста: рассказывая взрослым о том, что отец бьет маму, вы не предаете семью. Вы выполняете то, что должны были сделать сами взрослые много лет назад, — вы выносите происходящее за пределы стен, в которых оно держится молчанием. Молчание — это то, на чем стоит насилие в семье. Как только о нем узнают другие, оно теряет часть своей силы.

Если вам сейчас сложно представить, как подойти к кому-то лично, начните с анонимного звонка. В России существует Всероссийский детский телефон доверия: +7 (800)-200-01-22 — бесплатный, круглосуточный, разговор не записывается, родителям не сообщается. На том конце находятся специалисты, которые работают именно с такими ситуациями, и они помогут вам разобраться, что делать дальше и кому в вашем окружении лучше всего обратиться.

Если в какой-то момент вы окажетесь свидетельницей сцены, где жизни матери угрожает реальная опасность, звоните 112, не раздумывая, — это не предательство отца, это защита человека, которому угрожает физический вред. И отдельно я прошу вас запомнить следующее правило, потому что в подобных семьях дети часто бросаются защищать мать своим телом: не вставайте между ними физически, никогда.

Предлагаю задать себе несколько вопросов и побыть с ними в тишине, когда будет возможность:

• Кто из взрослых за пределами моей семьи кажется мне безопасным?

• Кому я могла бы рассказать то, что написала в этом письме?

• Что я могу сделать уже сегодня, чтобы у меня был план на случай новой драки?

• Где я могу получить поддержку лично для себя, не для мамы и не для брата, а для себя самой?

• Какой я хочу помнить себя через десять лет — девочкой, которая молчала, или девочкой, которая нашла, к кому обратиться?

И последнее, что мне важно вам сказать как специалисту. Лера, в вашей семье нарушен фундаментальный закон — закон неприкосновенности детства. Дети не должны защищать матерей, дети не должны слышать побои, дети не должны жить с дрожью в теле и спазмами в животе как с фоном своей повседневности. То, что вы сейчас несете внутри, по своему весу превосходит то, что вынес бы любой взрослый. И вы не обязаны нести это в одиночку — ни ради мамы, ни ради брата, ни ради сохранения видимости семьи.

Семьи, в которой вы живете, в том виде, в каком она должна была быть, уже нет — есть взрослый мужчина, который повреждает своих близких, и взрослая женщина, которая не может его остановить. Это констатация, а не приговор: ситуации меняются, и из них выходят, но только тогда, когда о них перестают молчать. Сделайте, пожалуйста, следующий шаг — расскажите хотя бы одному взрослому. Если такого взрослого рядом нет, позвоните на телефон доверия сегодня. Я очень за вас переживаю и очень в вас верю — и в вашу способность сделать для себя то, чего пока не делают взрослые рядом с вами.