«Вы умрете с заболеванием, но не от него»: публикуем главу из последнего романа Джулиана Барнса

19 января современному английскому классику и лауреату Букеровской премии Джулиану Барнсу исполнилось 80 лет. Сегодня в России одновременно со всем миром выходит его новый роман «Исходы», который, по словам писателя, должен стать и последним. Мы публикуем фрагмент из него.

В приспущенных брюках я лежал на животе, пока девушка-ординатор, специалист по лабораторной диагностике, готовилась выполнить мне под местной анестезией биопсию костного мозга. В той области, которая, как мне сказали, называется тазовым гребнем, я ощущал не то чтобы сверление, а скорее постоянное сильное надавливание. Мы переговаривались, поскольку я люблю, чтобы медики точно сообщали мне о своих манипуляциях. Через некоторое время я спросил:

— Надо понимать, это неизлечимо?

— Да, — без обиняков ответила она. — Неизлечимо, но контролируемо.

Для контроля из меня сперва выкачают изрядное количество крови, а затем назначат химиотерапию — не под капельницей, а перорально, ежедневно. Пока состояние не стабилизируется? — уточнил я. Нет, пожизненно. В этом и заключается «контролируемость». Это состояние будет сопровождать вас до самой смерти. Возможно, оно вас не убьет, если только не произойдет новая мутация. А так — вы умрете с заболеванием, но не от него.

Биопсия, по ее словам, прошла успешно: было получено несколько симпатичных нитей (если я правильно запомнил ее слова), состав которых позволит точно определить мой вид рака крови. Не желаю ли я взглянуть? — в ее голосе звучало удовлетворение, смешанное с гордостью за такой профессионализм. Я отказался.

Мне хочется знать, что со мной делают, и зачем, и как, но нет желания этим любоваться. Я избегаю зрелища нацеленной на вену иглы, скальпеля, опускающегося к веку, введения (и извлечения) катетера, наложения любых швов и снятия ногтя большого пальца на ноге с его вечного прикола, а теперь вот мне предлагалось полюбоваться извлеченным из моих костей сочным продуктом, который внезапно повел себя неподобающим образом.

Оно и неудивительно. В стране ежегодно регистрируется всего лишь около 500 случаев миелопролиферативных новообразований, поэтому рядовой врач общей практики никогда не сталкивается с их симптомами. В большинстве случаев они выявляются при осмотре по совсем другим поводам.

Как-то в летне-осенний период у меня вдруг началось сильное кожное высыпание, которое заявило о себе двумя способами: на ногах появились большие воспаленные бляшки, и некоторые из них со временем начали отшелушиваться, а на спине — сотни маленьких твердых прыщиков. Я обратился за консультацией к дерматологу; доктор затрудняется поставить диагноз и прописала стероидную мазь. После этого мне было предложено сделать биопсию, которая не дала никаких ответов, но оставила мне напоминания в виде двух аккуратных белых крестиков на внутренней стороне каждого запястья. Наконец, она спросила, согласен ли я обратиться в специализированную клинику для сложных и резистентных случаев.

И вот как-то утром я в одних трусах просидел часа два в смотровом кабинете больницы Святого Георгия в Тутинге, пока меня осматривали десятка три- четыре профессиональных дерматологов и стажеров, которые задавали мне одни и те же навязшие в зубах вопросы. Объяснений или предложений не возникло ни у кого, за исключением пожилого, раздражительного консультанта, который, окинув меня беглым взглядом, сказал: «Видно же, что здесь экзема; не понимаю, к чему столько суеты».

Я не сказал ему — поскольку сам еще не знал, — что моя гражданская жена Рейчел пошарилась в «Гугле», вооружившись фотоснимками моей спины, и установила, что одним из возможных объяснений состояния моей кожи является рак. На моем теле в разных местах есть и другие рубцы. Но по достижении определенного возраста естественно ожидать появления отметин и шрамов, а также готовиться к медицинским вторжениям в человеческие отверстия, одно за другим: уши, нос, горло, глаза (при помощи лазера), задний проход, пенис, вагина.

Вскоре после тех дерматологических приключений в Тутинге меня ожидало еще одно вторжение в задницу. По ощущениям, я стал чаще бегать в сортир по ночам и попросил своего терапевта обратить внимание на мою простату. Такое обследование я не проходил, наверное, лет пятнадцать. Мой терапевт (который ненамного моложе меня) согласился, но в силу законов медицинского права или обычной этики спросил, не желаю ли я, чтобы при осмотре присутствовал наблюдатель. Я уважительно отнесся к такому предложению, но не удержался от смеха.

Врач пошарил у меня в заднем проходе затянутым в латекс пальцем (по ощущениям — двумя, если не тремя) и объявил: «Ну, так: я практически уверен, что рака простаты у вас нет. Но при желании можете сделать анализ крови». Доктор ни словом не обмолвился о необходимости или срочности данной процедуры, но я решил, что это всяко не помешает. Он изложил мне ряд предварительных условий: например, кровь нельзя сдавать ранее чем через двое суток после сексуальной активности.

На два часа дня в пятницу было назначено бракосочетание родной сестры Р. Но в полдесятого мне позвонили из хирургического отделения — не мой участковый терапевт, а какой-то другой врач. В его голосе звучало беспокойство на грани тревоги. «Ваш результат обследования простаты еще не поступил. Но рекомендую вам срочно отправиться в районную больницу скорой помощи: скажите там, что у вас калий — шесть целых пять десятых».

Я понятия не имел, что это значит, но взялся за приготовленный для такого случая портфель, куда сложил, по своему разумению, все самое необходимое: плитку шоколада, яблоко, свежий номер «Гардиан» (ради кроссворда), блокнот и айфон. Затем, переобувшись в уличные ботинки, я отправился в больницу.

Дело было в самом начале эпидемии ковида: до карантина оставалось чуть больше трех недель, а власти, невзирая на все доказательства, полученные из Италии, по-прежнему проявляли беспечность, стремясь защитить священное право англичанина ходить в паб и заражать других. В приемном покое толпились престарелые граждане, которые кашляли в шарфы и маски. (Я, конечно, тоже относился к «престарелым», но не кашлял, а потому чувствовал себя моложе.)

Мне сделали анализ крови, потом еще один. Результаты меня озадачили: показатели калия колебались между нормой 4,4 и (как до меня постепенно дошло) потенциально опасной для жизни отметкой 6,5. Мне на грудь навесили кардиомониторы.

— Увидела вашу фамилию — и тут же записала вас к себе, — сообщила она, и я порадовался, что судьба привела меня в книгочейский Хэмпстед.

Докторша рассказала, что живет по соседству с Джоном ле Карре; мы поговорили о нем, а потом она стала задавать вопросы о моем творчестве. Это смахивало на встречу клуба книголюбов, только с аудиторией из одной женщины, которая все это время сидела за компьютером. Затем, после паузы, она дала мне какое-то подобие ответа:

— Ну, трудно сказать, есть у вас лейкемия или нет.

Мне сразу же подумалось: «Вот, значит, каково это услышать». Но — как ни удивительно — я сохранял полное спокойствие. Это, по крайней мере, был интересный опыт. Я предположил, что «есть или нет» означает, что почти наверняка есть. Или будет, только с небольшой отсрочкой. Мне вспомнилось, что впервые я узнал о лейкемии после смерти Кэй Кендалл, «гламурной рыженькой», как ее тогда называли: она снималась в кино с Кеннетом Мором — был известный фильм о пробеге ретро-автомобилей из Лондона в Брайтон…

Я спросил о показателях калия — как истолковать их разброс. На самом деле они послужили причиной моего вызова в стационар, но не играли существенной роли; вообще говоря, мои показатели были в пределах нормы. Но ведь что происходит, если у тебя то ли есть лейкемия, то ли нет: аномально высокие показатели крови (эритроциты, тромбоциты) сбивают с толку аппаратуру, которая начинает подозревать, будто уровень калия у тебя тоже чрезвычайно высок. По крайней мере, в моих воспоминаниях дело обстояло именно так.

Я не знал этой фразы: похоже, она пришла из какого-то американского фильма сороковых годов прошлого века, где, скажем так, ангел в костюме в тонкую полоску либо ведет главного героя на небеса, либо — если они уже на небесах — возвращает на землю, дабы показать, что здесь творится. Кто-то провел меня длинными коридорами в палату прямо напротив сестринского поста. Я снял уличные ботинки и забрался на койку. Это выглядело противоестественным: было два или три часа дня. Неужели мне спешили назначить постельный режим?

Приходил и уходил медперсонал: у меня регулярно проверяли пульс, на грудь повесили дополнительные мониторы. Спросили, не желаю ли я сдать на хранение какие-нибудь ценности. Нет-нет, бумажник оставлю при себе — его не сравнить ни с какой другой ценностью («разве что с моею жизнью, разве что с моею жизнью…»). И взялся решать кроссворд из «Гардиан».

Около пяти часов пришел еще один незнакомый эскулап и сказал: «Будем вас выписывать — вам нет смысла здесь оставаться: гематология по выходным не работает». И вот, не успев понять, что меня официально положили в больницу, я был отпущен домой.

Между тем, как говорится, на другом конце Лондона… мой мобильный не ловил сигнал в стенах больницы, но в какой-то момент я сумел выйти из корпуса и переговорить с Р. Поведал ей, что мой уровень калия равен 6,5 и что медики в данный момент больше ничего сказать не могут — требуются дополнительные анализы. После этого с моей стороны наступило радиомолчание. Она ехала на свадьбу к своей сестре, которая, как оказалось, заведовала отделением скорой помощи в другой лондонской больнице.

Очевидно, весть о моем уровне калия летела, как на крыльях (даром что там, где я сейчас находился, от этого показателя отмахнулись), и по мере того, как день сменялся вечером, и продолжалось потребление напитков, и начинались танцы под музыку ABBA, коллега Рейчел, которая была к ней неравнодушна, шептала, проходя мимо ее кресла: «Это очень высокий уровень калия»; чуть позже: «Шесть целых пять десятых»… и наконец: «Я буду тебя ждать». Услышав эту историю, я поймал себя на том, что в данных обстоятельствах ожидал бы именно такой реакции от медиков (да и вообще от любых нормальных людей). Кому, как не врачам скорой помощи, простителен черный юмор?

Через три недели после этого меня принял консультант-гематолог: мне сообщили предварительный диагноз, тут же выкачали из меня пинту крови, а потом провели биопсию костного мозга. Через три дня был объявлен локдаун и тогда же, день в день, на меня наложили два вида обязательств: обязательство не выходить из дома и обязательство «бороться» с раком крови. Повезло мне только вот в чем: за пару месяцев до этого я начал писать роман и мог надеяться, что работа и сопряженные с ней надежды хотя бы отчасти поспособствуют стабилизации моего состояния.

Владелец ближайшего книжного магазина сообщил, что завсегдатаи скупают впрок те знаменитые толстые романы, до которых у них прежде не доходили руки: «Улисс», «Война и мир», «Мидлмарч»… Усомнившись в рациональности этой тактики, я заключил с ним пари, что вскоре они вернутся, но уже за какими-нибудь небольшими приятными книжицами: по моему мнению, незнакомые доселе стрессы, вызванные карантином, могли только усугубить длительную изоляцию.

Некоторые из моих знакомых посчитали такой шаг слегка странным, если не сказать хуже — попросту нездоровым: «Со смеху лопнешь». Я возразил, что Бергман недооценен как юморист. И не стал добавлять, что великое искусство всегда утешительно. Когда доставили мой бокс-сет, в нем оказалось несколько фильмов, которые я не смотрел, а о некоторых даже не слышал. Но их настрой был задан наперед: первая лента называлась «Травля», а вторая — «Кризис».

Вся моя жизнь — это сопричастность к смерти, как теоретически, так и фактически; я не раз об этом писал. И все же, хотя меня и бросило в дрожь от слов «Трудно сказать, лейкемия это или нет», смертный приговор мне еще не вынесен. Вместо этого я приговорен к жизни: мой приговор — до скончания века жить с онкологией. Когда я навел справки на стороне (а справки наводить необходимо), существует ли вероятность того, что в обозримом будущем какая-нибудь генная инженерия сможет привести в порядок мой обезумевший костный мозг, мне ответили (хотя и в более наукообразных выражениях): «Размечтался».