psyhologies.ru
тесты
текст: Елена Шевченко 

Мария Тимофеева: «Мы унаследовали травму»

Революции, войны, репрессии, строительство социализма, конец СССР... Как драматическая история XX века отражается на современной российской семье? Выясняем с психоаналитиком Марией Тимофеевой.
Мария Тимофеева, действительный член Московского психоаналитического общества и Международной психоаналитической ассоциации (IPA).Мария Тимофеева, действительный член Московского психоаналитического общества и Международной психоаналитической ассоциации (IPA).
Psychologies:  

Часто мы слышим, что институт семьи отжил свое, смысл брака утрачен, семейные границы размыты. И все-таки многие молодые (и не очень) люди решаются создать семью. Как наше прошлое может повлиять на судьбу этих пар?

Мария Тимофеева:  

В ХХ веке в России была полностью разрушена модель семьи и утрачена способность передачи культуры из одного поколения в другое. Вслед за культурологом Адамом Керемом под культурой я понимаю особый для каждого народа набор образцов. То, как мы строим отношения, воспитываем детей, какую еду готовим, как работаем, ведем торговлю или возделываем поля, – все это входит в понятие культуры. Которая транслируется от поколения уже умершего (от прадеда) поколению еще не родившемуся (правнуку) через носителя культуры. Культура впитывается из воздуха, перенимается, в том числе, в младенчестве совершенно неосознанно. Ей нельзя научиться. Но у нас после революции произошел слом, и вместо культуры стала транслироваться идеология – нечто искусственное, выдуманное из головы. Одним из главных тезисов этой идеологии было: семья – пережиток прошлого, она должна отмереть*. Добавьте к этому физическое уничтожение носителей культуры – почти 10 млн детей в 1920-е годы остались без отцов. Плюс эмиграция. И это только начало века.

Что происходило с семьей потом?
М. Т.:  

Долгие годы главным считалась не семья, а общество. Человек сам по себе оказался не важен, важно было то, что он сделал для общества. Идея, что ребенок – величайшая ценность, что он только начинается и к нему нужно бережно относиться, не приживалась. Дети должны были быть дисциплинированными и послушными. Из них растили удобных граждан. С последствиями такого подхода мы сталкиваемся и сейчас. «Мало ли чего ты хочешь» или «мало ли что ты думаешь» – распространенные у российских родителей фразы.

Огромное количество детей воспитывалось в детских домах. Если обоих родителей репрессировали, детей отправляли в лагеря для детей врагов народа, где вынуждали отказываться от родителей. Многие дети вообще не знали, кто их отцы (родители) и где они. В семьях об этом не говорили, хранили в секрете. Это был вопрос выживания. Нужно было скрывать репрессированных, родственников за границей, тех, кто был в плену и на оккупированной территории. Все это разрушало семью, было направлено против нее. И до сих пор не принято говорить детям, что они усыновлены.

Как мы сегодня ощущаем это прошлое?
М. Т.:  

Мы до сих пор несем его в себе. Всем нам чрезвычайно сложно строить семьи, у нас нет образца. Мы можем очень хотеть, стараться, но не у всех получится. Попробуйте вспомнить, сколько вы лично знаете действительно благополучных семей? Я – одну. Единственное, что нас спасает сегодня, это то, что кому-то все-таки удалось «проскочить». Иначе как бы до нас дотянулись тонюсенькие ручейки той далекой культуры? Есть, конечно, и другой путь: сознательно, намеренно воссоздавать – читать, находить образцы, следовать им, развиваться… И есть семьи, которые стараются идти этим путем. Но часто пары все равно ссорятся, конфликтуют, не выдерживают особенности другого, срываются, уходят. Из-за унаследованной травмы запас прочности у супругов очень небольшой. Не хватает внутреннего ресурса.

Все в нашей истории советской разрушало семью, было направлено против нее, и теперь у пар нет запаса прочности». Мария Тимофеева

Объясните, о какой травме речь.
М. Т.:  

О травме, которую получили предыдущие поколения и которая передается дальше. Те, кто прошел войну или лагеря, не могут ее перерабатывать – не хватает психических сил. Для них характерно бегство в нормальность: «Было страшно, но я героически все преодолел(а)». Это бессознательный процесс, когда личность становится ограниченной, не допускает сложных душевных движений. Потому что любое движение рискует столкнуть обратно, в непережитую травму. Как правило, такие люди сконцентрированы на простых ценностях. К примеру, чтобы еды было достаточно (и поэтому дома у них два холодильника). Травму начинают переживать отчасти дети детей войны, но больше их внуки и правнуки.

Что они чувствуют? Вернее, что мы чувствуем?
М. Т.:  

Представителей этих поколений беспокоит что-то смутное, ничем не обусловленное. Они сталкиваются с переживаниями, про которые ничего не могут ни сказать, ни понять. К примеру, одна моя пациентка не знала о том, что ее бабушка была в ссылке, но каждый раз, когда речь заходила о репрессиях, она начинала плакать. В конце концов она нашла ответ... А иногда он может прийти в сновидении.

Как мы наследуем прошлое?
М. Т.:  

Психика человека формируется теми отношениями, которые были у него в детстве. В психоанализе их называют объектными. Сильный и слабый; агрессор и жертва; жадный и голодный… В наших семьях были приняты тоталитарные объектные отношения, отношения подчинения, в которых не важна личность (и она не может развиваться), где хорошие объекты обязательно слабые, а всесильные объекты – садистические, жестокие и холодные. Тоталитарные отношения в семье возможны во всех обществах. Но если жизнь устроена иначе, не тоталитарно, в нее трудно проецировать эти отношения. А у нас они до сих пор подкрепляются.

Как эти отношения передаются ребенку?
М. Т.:  

Родители могут быть тоталитарными объектами, которые требуют полного подчинения, в том числе и полного подчинения мысли. К примеру, мать точно знает, что нужно ее ребенку: «Надень шапку, тебе холодно». А поскольку задача ребенка – адаптироваться к семье, он может только ей подчиниться. Но есть и другой способ передачи – родители воспринимаются как теплые и хорошие, но слабые, которые сами являются жертвами всесильного жестокого объекта (государства), и когда ребенок вырастает, он может стать таким же хорошим и добрым, но абсолютно несостоятельным в жизни. Или, наоборот, присоединится к мощной машине тоталитаризма.

Что может нам помочь?
М. Т.:  

Пытаться возрождать и возрождаться. На индивидуальном уровне помогает психоанализ и психо-терапия, а также ответственное отношение к собственной жизни, к воспитанию детей, отказ погружаться в сон разума перед телевизором. А на уровне общества нужно заняться переработкой этого груза, подобно тому как это было сделано в Германии. Когда преступления называются преступлениями, идет диалог, обсуждение в обществе, прошлое анализируют в прессе и в школьных учебниках истории. Но это задача на десятилетия – и пока нет признаков того, что она будет решаться.

1 Ф. Энгельс «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (Лениздат, 2014).
читайте такжеНаше прошлое – приют или ловушка?
P на эту тему
Авторизуйтесьчтобы можно было оставлять комментарии.

новый номерДЕКАБРЬ 2016 №11128Подробнее
psychologies в cоц.сетях
досье
  • Что нам хочет сказать наше бессознательноеЧто нам хочет сказать наше бессознательноеВ нем сомневаются со времен Фрейда, и тем не менее оно остается лучшей моделью для объяснения наших эмоций и поведения. Бессознательное говорит с нами на языке сновидений. Мы можем наладить с ним диалог без слов, заглянуть в него с помощью проективных тестов или анализа семейной истории. Все это – разные способы расслышать сигналы бессознательного, вступить с ним в контакт. Как это сделать самим или с помощью психотерапевта? Об этом – наше «Досье». Все статьи этого досье
Все досье