psyhologies.ru
тесты
текст: Ксения Киселева,  Галина Черменская 

Как победа в войне изменила наше сознание

Из фильмов, книг, школьных уроков и семейных историй складывается образ Великой Отечественной. Что значит для нас эта война спустя десятилетия после ее начала? Мы пригласили социолога Льва Гудкова, режиссера Михаила Калужского и психоаналитика Марию Тимофееву, чтобы вместе разглядеть прошлое в настоящем.
Как победа в войне изменила наше сознание
Psychologies 

О чем мы на самом деле говорим, когда вспоминаем войну?

Как победа в войне изменила наше сознаниеЛев Гудков, социолог
Лев Гудков: 

Мы говорим не о самой войне, а о победе. Абcолютное большинство россиян считают победу в войне главным событием нашей истории. Сегодня мы имеем дело не с живой памятью – свидетелей почти не осталось, – а с мифом, идеологической конструкцией: триумф в войне подается как триумф советского режима, и он оправдывает репрессии, голод, коллективизацию. Такой взгляд воспроизводится всеми государственными институтами: пропагандой, ритуалами, школой, искусством. В результате пропаганды Великая Отечественная война в сознании россиян полностью заслонила мировую. Две трети тех, кого мы опрашиваем, говорят, что мы победили бы и без помощи союзников: мы ни с кем делиться триумфом не хотим. Но есть и другая, темная, повседневная сторона существования на войне – это опыт солдата, опыт существования в экстремальных условиях страха, грязи, боли, тяжелейшего труда, бесчеловечных отношений. Она вытесняется в коллективное бессознательное.

Как победа в войне изменила наше сознаниеМария Тимофеева, психоаналитик
Мария Тимофеева:  

При Сталине о войне старались забыть, вообще вычеркнуть ее. Фронтовики молчали: боялись, не хотели вспоминать...Когда же спустя 20–30 лет они начали говорить, то уже в рамках мифа, а не личного опыта.

Л. Г.:  

Государственный культ победы и, соответственно, миф о войне возникли только в 1965 году, когда после прихода к власти Брежнев сделал День Победы праздничным днем. Параллельно стал складываться язык частного существования, на котором можно было рассказать об экзистенциальном опыте, о страхе перед смертью. Очень большую роль в возникновении этого языка сыграли кино и литература – Григорий Бакланов, Константин Воробьев, ранний Юрий Бондарев, Василь Быков… Тогда начал находить выражение индивидуальный опыт со всеми страстями, комплексами, с невыразимыми чувствами и этическими коллизиями. Но в государственный военный канон эта часть опыта никогда не входила.

Как победа в войне изменила наше сознание
Почему именно та победа и в последние десятилетия стала стержнем национального самосознания?
Л. Г.:  

Чем сильнее мы ощущаем свою неполноценность, тем острее чувствуем гордость за победу – а сегодня никаких особенных достижений нет, гордиться нам нечем. На этом фоне победа – главный символ-опора для страны. Она блокирует осознание и исторического опыта, и морального опыта людей на войне. Это средство переосмыслить цену войны, цену победы и, конечно, ответственность руководителей государства за развязывание войны.



Почему мы не в состоянии поверить в то, что могли победить меньшей кровью? Потому что число погибших является одним из компонентов сакрализации победы. И когда выясняется, что у немцев в четыре раза меньше человеческих потерь, возникает реакция вытеснения. Тот факт, что СССР и гитлеровская Германия были союзниками и начали эту войну вместе, вытеснен полностью из сознания россиян. Но понимание, что на нас напали, миф, что мы жертва, оправдывает нас как народ, а победа возвышает нас в собственных глазах, придает нам значимость и ценность.

Михаил, судя по вашему спектаклю «Груз молчания», сегодня в обществе есть огромный интерес к частному опыту переживания войны...

Как победа в войне изменила наше сознаниеМихаил Калужский, режиссер
Михаил Калужский:  

Это так. Мы видим гигантский разрыв между массовым идеологизированным восприятием истории и острым частным интересом к индивидуальному опыту той войны. Мы живем в ситуации тотальной нехватки информации о том, что же, собственно, происходило в 1941–1945 годах. Архивы не раскрыты, мы не знаем точное число воевавших и погибших. Частный человек, переживая свою семейную историю как историю драмы, трагедии, расставаний, очень хочет рассказать об этом. На обсуждениях, которые проходят после каждого спектакля, зрители с ходу начинают рассказывать личные истории.

У каждого есть своя история о войне, о том, как это было на самом деле и о чем не пишут в учебниках

Потому что, в общем-то, такого места, где можно рассказать о судьбе своей семьи или обсудить и осмыслить прошлое, не существует. Попыток сделать самого себя субъектом исторического повествования почти нет. А потребность в этом огромная. У каждого из нас есть своя история о войне, об эвакуации, о немецких и наших лагерях, о заградотрядах, о том, как это было на самом деле и о чем не пишут в учебниках истории.

Почему так важно говорить об этом?

М. Т.: 

У меня был пациент, фронтовик. Мы с ним сделали в разговоре очень много кругов, прежде чем он наконец рассказал свою историю. В начале войны он попал ногой в гусеницу своего танка, оказался в госпитале и все – больше он не воевал. И он всю жизнь сомневался – специально он это сделал или ранение было случайным? Он был рад, что остался жив, и почти пятьдесят лет жил с разрушающим его чувством вины за эту радость. До встречи со мной он никогда не говорил об этом.

Чтобы начать жить полной жизнью, нужно проговорить, проанализировать собственное прошлое

Для психоаналитика прошлое почти полностью определяет психический склад человека: чтобы начать жить полной жизнью, нужно проговорить, проанализировать собственное прошлое. Человек, переживший травму, чувствует зыбкость бытия, живет с ощущением, что нет ничего надежного, ничего устоявшегося, ни в чем нельзя быть уверенным. Проходит время, и в его жизни вдруг происходит что-то, чему он не находит объяснения. У него могут возникать болезненные симптомы, состояния, и он не понимает, откуда они. Это касается не только тех, кто пережил войну, но и их потомков – происходит трансгенерационная передача травмы (Подробнее об этом читайте в тексте Понять законы своей судьбы – прим. Psychologies).

Л. Г.:  

Последствия военного опыта, если он не был проработан и осмыслен, проявляются, например, в огрублении, неспособности к сложным формам взаимодействия с другими людьми, в вытеснении любых сложных представлений. Нормой становится очень примитивное разделение на своих и чужих, почти племенное сознание: свои всегда правы, чужие всегда враги. Вот эта неспособность к пониманию или даже к учету точки зрения другого – крайне важное последствие канонизации языка войны, языка насилия.

Как победа в войне изменила наше сознание

Почему в 80–90-е годы, когда были еще живы многие свидетели, когда открывались архивы, правда человека на войне не стала частью общественных представлений?

Л. Г.:  

Чтобы это произошло, нужны личности, обладающие авторитетом, к которым бы прислушивались; нужны средства анализа прошлого, общественные институты, которые бы санкционировали анализ, задавали его рамки – вот это травма, это преступление, это ошибка. Но в нашем обществе этого не было и нет.

М. К.:  

У нас суженное, иррациональное восприятие истории… В государстве действует такая извращенная логика, по которой если развенчать мифы или признать сталинские преступления, то мы сегодняшние почувствуем свою ущемленность, ущербность.

Л. Г.:  

Коллективная реакция на историю войны – «мы очень мало знаем об этом, и надо забыть об этом, потому что нельзя разобраться, кто прав, кто виноват…» Для массового сознания сегодня характерно отсутствие механизмов, которые могли бы фиксировать прошлое: не мифическое, а реальное. В результате у большинства наших сограждан очень короткий временной горизонт: многие не помнят, что было пять лет назад, и не планируют свою жизнь больше чем на полгода вперед.

Но, согласитесь, когда пишут «Спасибо деду за победу!» и привязывают к машинам георгиевские ленточки, в этом есть что-то позитивное. В чем на самом деле нуждаются те, кто так поступает?

М. Т.:  

У всех нас есть потребность в хорошей идентификации, в принадлежности к чему-то, чем можно гордиться. Но в нашей стране идентификация невозможна, потому что в роли «хорошего объекта» оказывается ложная, неприемлемая конструкция. Ведь и этнос, и государство бессознательно воспринимаются нами как род и семья. И что же это за семья?



Это такая семья, которая пожирает своих детей, это такая мать, которая отправляет своих детей на смерть? Или это прекрасные родители: сильные, замечательные, победившие в самой страшной войне? Есть такой образ этноса как шатра с шестом посередине, на котором все держится: это может быть вера, вождь, идея. А у нас этого шеста нет. За что мы можем, собственно говоря, ухватиться? Только за Гагарина и за Отечественную войну.

М. К.:  

Повязать георгиевские ленточки – это ритуал, вроде как болеть за национальную сборную по футболу. Но наряду с этой страстью к внешним атрибутам национального единства в последние годы отчетливо видна мода на все документальное. Один из главных хитов минувшей зимы – впервые опубликованные блокадные заметки Лидии Гинзбург. Это показывает огромную потребность в свидетельствах, в личной истории.

Л. Г.:  

Патриотические чувства совершенно естественны. Плохо, что вокруг войны не возникает других символов, кроме как торжества над Германией и вообще над Западом.

Как победа в войне изменила наше сознание

Возможно, Германии было проще: она была носителем зла, ей было за что каяться. А как быть нам, которые были и агрессорами, и жертвами в этой войне, и победителями, которые живут хуже побежденных?

М. Т.:  

Поколение участников событий не способно работать с травмой. Их дети (второе поколение) ощущают травму через родителей, и для них обычные человеческие блага становятся гораздо более ценными, чем могли бы быть. То есть просто выжить, просто жить нормальной жизнью.



Третье поколение уже отстоит от травмирующих событий на больший промежуток времени – у него может хватить психических сил для того, чтобы иметь дело с тем страшным опытом, о котором второе поколение хотело забыть. И вот «внуки» войны спрашивают «детей»: «Как вы жили? Где вы были в эвакуации? А была ли у вас еда? А что там было?» И в ответ слышат: «Зачем тебе это надо? Мы про это забыли, мы этого не помним».

Л. Г.:  

У нас есть только один путь – говорить о прошлом. Признать, что преступление других не является оправданием для нашего народа. Рационализация победы, основанная на неправде, приводит к тому, что мы начинаем видеть мир черно-белым и не способны учитывать опыт других, непохожих на нас людей. Надо стараться понимать другого, принимать его точку зрения. Но для этого должен быть все-таки интерес к другому, а не восприятие его как чужого и враждебного.

Но слово «преступление» с Великой Отечественной войной не связывают вообще...

Л. Г.:  

Потому что мы имеем дело с культом победы. Чем выше ранг этого символа и торжества, тем сильнее вытесняются все травматические последствия и тем выше агрессивность в обществе. У нас уровень агрессивности в отношениях очень высок. И это прямое следствие непроработанности тяжелого опыта.

Что можно сказать человеку, которого это беспокоит, кто про это думает, кто хочет выяснить каким-то образом свои отношения с прошлым?

М. Т.:  

С точки зрения психолога, отказ от части собственной души никогда даром не проходит. Мы всегда чем-то за это платим. Например, недостаточной самореализацией или «уплощением» своего существования. В любом случае жизнь будет менее полной, менее настоящей, будет происходить на другом уровне функционирования. Хотя кому-то жить в неведении спокойней, разбираться в прошлом бывает слишком больно.

Л. Г.:  

Знаете, изменения в обществе происходят тогда, когда они усваиваются женщинами, входят в женское сознание. Я говорю о ценностных изменениях, которые они передадут своим детям, о переменах в отношениях людей. Поэтому так важно, чтобы женщины это понимали: если мы не станем работать с прошлым, оно будет нас преследовать.

Источник фотографий: GAMMA/EAST NEWS, АНДРАШ ФЕКЕТЕ
P на эту тему
Авторизуйтесьчтобы можно было оставлять комментарии.


Такое большое количество отчаянных комментариев в защиту культа Победы и минусование обратных мнений, поддерживающих статью, красноречиво подтверждает выводы, сделанные специалистами о том, что чем глубже чувство неполноценности, тем сильнее мы начинаем гордиться Победой в ВОВ и не способны даже подумать о значении этой гордости...Люди! Авторы, мне кажется, хотели донести не идею умаления Победы, а идею осмысления - что для нас такое Победа и почему мы такие. Но нет, подняли такой хай, вместо того, чтобы сначала подумать, а спускать всех собак. А все потому, что "последствия военного опыта, если он не был проработан и осмыслен, проявляются, например, в огрублении, неспособности к сложным формам взаимодействия с другими людьми, в вытеснении любых сложных представлений. Нормой становится очень примитивное разделение на своих и чужих, почти племенное сознание: свои всегда правы, чужие всегда враги. Вот эта неспособность к пониманию или даже к учету точки зрения другого – крайне важное последствие канонизации языка войны, языка насилия."
Psy like0

Может я чего не понимаю, но почему простые люди, отчаянно сражавшиеся за свою жизнь и свободу, за жизнь и свободу своей страны, должны испытывать чувство вины за сталинские репрессии?! Мой дедушка давно мертв, но я помню его боль как свою... Это затронуло каждую семью, все хлебнули сполна. Культ, миф?
Psy like0
  • ArturGin   
    218 недель назад

Над статьей - три фотографии. Это - жертвы Холокоста...
Psy like0
psychologies в cоц.сетях
досье
  • Принять свое несовершенствоПринять свое несовершенствоПринятие себя требует серьезной внутренней работы. Одним удается спокойно относиться к своим недостаткам, другие пытаются держать все под контролем. Чтобы достичь внутреннего равновесия, необходимо перестать спасаться бегством и решиться заглянуть в себя. Как мы устроены? Чего боимся? Что мешает быть собой? Ответы помогут вспомнить о талантах, нереализованных амбициях, признать свою красоту и начать заботиться о себе. Все статьи этого досье
Все досье
спецпроекты