Нам трудно расстаться с советским прошлым

Легко подчиняться чужому мнению, тосковать по прошлому, бояться властей, полагаться на «авось»... Социологи убеждены, что черты «советского человека» и сегодня мешают нам жить достойно. Как от них освободиться?
alt
alt

Лев Гудков – социолог, доктор философских наук, директор Аналитического центра Юрия Левады (www.levada.ru), главный редактор журнала «Вестник общественного мнения», автор книги «Негативная идентичность» (НЛО, 2004).

Врезультате уникальных многолетних исследований российские социологи пришли к поразительному выводу: унаследованные современными россиянами черты «советского человека», пережив крах режима, и сегодня влияют на нашу жизнь, предопределяя взгляды и поступки. Мы пригласили в редакцию руководителя проекта «Советский человек» социолога Льва Гудкова, чтобы разобраться в нашем историческом «багаже».

Psychologies:  

Что, по-вашему, главное в «советском человеке»?

Лев Гудков:  Советский человек – это прежде всего «новый человек», особенный, выросший в закрытом обществе. Он не похож ни на людей в прошлом, скажем до революции, ни на жителей других стран. Каждый тоталитарный режим выдвигал свой проект «нового человека» как основы нового общества. Его формировала государственная машина репрессий, пропаганды и массового образования. Главное отличие этого «нового человека» в России в том, что это человек «сознательный»: он принимает любую политику властей и демонстрирует готовность пожертвовать собой ради «народа», «Родины», «партии» только потому, что не считает нужным идти против течения и не видит альтернатив этому порядку в настоящем и в будущем. Это человек пассивный, безответственный, вечно недовольный, зависимый от государства и одновременно склонный во всем винить правительство, чиновников, начальство, западные страны, приезжих... но только не себя.

«У НАС БЫЛА ИЛЛЮЗИЯ, ЧТО ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ СОВЕТСКОГО СТРОЯ МЫ ВСЕ СТАНЕМ БОЛЕЕ ТОЛЕРАНТНЫМИ, РАЗУМНЫМИ, СВОБОДНЫМИ».

Под советскими людьми обычно имеют в виду поколение 1970-х, детей застоя. А какие временные границы исследовали вы?
Л. Г.: Начиная этот проект, мой учитель, замечательный социолог Юрий Левада, 15 лет возглавлявший наш центр, предполагал, что истинно советское поколение – это те, кто родился в 1920-е годы: они уже были вскормлены советской властью, а потом несли ее на своих плечах. А в конце 1980-х, в момент слома эпох, нам было интересно проследить, как меняются ценности наших сограждан, их поведение, коллективные представления. Понять, насколько глубоко система повлияла на нас и сохранится ли это влияние при смене поколений. Новизна идеи была в том, чтобы раз в пять лет, начиная с 1989 года, повторять примерно один и тот же набор вопросов. Мы наивно полагали, что человек по природе добр и разумен и что в изменившихся условиях, освободившись от гнета, он сможет проявить эту свою природу. Что он будет не только по-другому жить в материальном плане, но и дышать, думать, действовать будет иначе.
читайте такжеКак живут (пра)внуки палачей?
Судя по вашим данным, этого не произошло. Почему?
Л. Г.: Как социолог я могу это лишь констатировать, но объяснить до конца вряд ли смогу. В определенный момент мы все оказались на развилке. Была иллюзия, что человек, освобожденный от государственного насилия, станет более толерантным, рациональным, открытым. Но вышло наоборот: поднялись гораздо более примитивные, архаичные, допетровские пласты и формы сознания, коллективных представлений. Возможно, потому, что «советские люди» ориентируются на «привычное», они воспитаны на упрощенных образцах существования, сниженных даже по сравнению с возможным. Любая неопределенность, многозначность, сложность вызывает у них недовольство и агрессию – а открытое, свободное общество как раз предполагает сложность и многообразие. Так что, вместо того чтобы стать гуманнее и терпимее, мы стали более жесткими, нетерпимыми, агрессивными.
Почему же тогда россияне называют себя «простыми», «радушными», «терпеливыми»?
Л. Г.: «Простые», «терпеливые» – это та «гносеологическая прозрачность», которая требуется от граждан в «Приглашении на казнь» Набокова (и за отсутствие которой судят главного героя). Это, в сущности, бескачественность: нам не свойственно ценить в себе индивидуальность, личное своеобразие, субъективность, мы не умеем определять себя через те черты, которыми можно гордиться.
Те, кто родился и вырос при советской власти, постепенно уходят. Получается, что «советский человек» как явление пережил породивший его строй?
Л. Г.: Пожалуй, да. Конечно, система потребления, средства массовой информации, технологии изменились очень сильно. Но, увы, все основные институты, поддерживающие воспроизводство «советского человека», сохранились в практически неизменном виде: власть, силовые структуры, суды, массовая школа. И молодой человек, вступая в жизнь, приспосабливается к этим вполне советским по сути институтам – иначе он просто не выживет.

«ПРИЗНАВ В СЕБЕ ЭТИ ЧЕРТЫ, ПОНЯВ, КАК ОНИ ОПРЕДЕЛЯЮТ НАШУ ЖИЗНЬ, МЫ СМОЖЕМ УЙТИ ОТ ЭТОГО СОВЕТСКОГО НАСЛЕДСТВА».

«Не надо высовываться», «все так делают», «лучше синица в руке», «государство обо мне позаботится», «у нас собственная гордость»… Это наши реальные свойства или все-таки клише?
Л. Г.: Описываемый нами «советский человек», как не раз подчеркивал Юрий Левада, – это конструкт, а вовсе не отдельный реальный человек и не какая-то группа. Но особенность коллективных представлений в том, что они обладают принудительной силой: они заставляют нас им соответствовать или по крайней мере с ними считаться. Поэтому если эти черты присущи 30–40% населения, то они уже оказывают существенное, если не определяющее влияние на развитие общества. В том числе и блокируя перемены – мы это видим в последние годы.
Но почему «советский человек» оказался именно таким?
Л. Г.: На протяжении XX века Россия пережила несколько волн насильственного и очень быстрого слома структуры общества: Первая и Вторая мировые войны, большевистский террор, эмиграция, коллективизация, массовые репрессии... Передача норм, ценностей и представлений от поколения к поколению была невозможна. Кроме того, после революции принятые ранее формы социального поведения обесценились, а те, кто устанавливал новый порядок, были намного ниже по своему интеллектуальному и культурному уровню прежнего правящего слоя. Представления городских низов и деревенской бедноты стали насаждаемой государством нормой. Заодно с представлениями о «твердых правилах», которым раньше следовали представители «высшего» (образованного, благородного, культурного) общества, у нас исчезла и уверенность в абсолютной ценности человека, и понятие чести (ведь нет ни жестких суждений своего сословия, ни предсказуемого будущего). Отсюда фатализм, готовность терпеть и приспосабливаться к чуждому внешнему миру и вообще пассивность по отношению к своей судьбе.

Такой «советский человек»

Усредненный: он хочет «быть как все», ориентируется на образцы, а потому подозрителен ко всему новому и необычному. Он неспособен понять поведение другого или оценить его достижение.

«Простой», то есть ограниченный. Он выбирает упрощенные модели отношений, причем воспринимает свою примитивность как достоинство.

Приспособившийся к существующему порядку, со скромными запросами. Это пассивный человек, который мирится с произволом, давлением, несправедливостью.

Зависимый от государства. Полагается на него, но ему не верит.

Иерархический, то есть четко осознающий, что не только экономические и социальные блага, но и права, этические нормы, внутреннее достоинство, уважение распределяются в соответствии с социальным статусом.

Лукавый, считающий себя вправе обманывать. Его поведение подчинено личным материальным интересам, а не идеям или ценностным представлениям.

Неуверенный в себе, неспособный к адекватной самооценке, не обладающий самоуважением и при этом чувствующий себя исключительным, причастным к чему-то «сверхзначимому», «надындивидуальному» – державе, империи, народу.

Недовольный человек, разочарованный, завистливый. Он чувствует, что ему «недодали», ущемили его права. Ему свойственны разнообразные комплексы, страхи, вплоть до ксенофобии или уверенности в существовании внешних и внутренних врагов, «заговоров против России».

То есть о собственном будущем мы на деле не заботимся?
Л. Г.: Да, наши опросы говорят именно об этом. Большинство россиян не видят перспективу. 36% вообще не строят планов, еще 33% ограничивают их одним-двумя годами. Это значит, что у нас нет сознания «долгого времени», которое позволяет прилагать усилия для профессионального роста, откладывать исполнение желаний, вообще рационально строить собственную жизнь. Откуда возникает ощущение нереальности будущего? Мы не чувствуем себя включенными в происходящее вокруг, не считаем, что от нас что-то зависит, и поэтому не думаем об ответственности (своей или тех, кто нами правит). Тем более что публичные слова и действия наших руководителей не имеют никакого отношения к реальной политике, к технологии управления. Природа власти иррациональна для нас, властные отношения табуированы, их невозможно обсуждать или оспаривать.
Получается, государство выступает в роли отца: его власть не обсуждается; он строг, зато обязан обеспечить наше благополучие... А собственные усилия оказываются невостребованными?
Л. Г.: Да, в такой ситуации ни государство, ни граждане не заинтересованы в развитии человеческих ресурсов. Граждане надеются на власть и рассчитывают, что она о них позаботится... но при этом уверены, что государство обманет, недодаст, что полагаться на него нельзя. Всеобщее желание стабильности к а к высшего блага приводит к тому, что 56% россиян предпочитают иметь пусть небольшой, но твердый заработок и уверенность в завтрашнем дне и только 21% согласны много работать и хорошо получать, пусть даже без особых гарантий на будущее. Парадоксально, но 56% опрошенных считают, что другие работники сходной квалификации зарабатывают больше, чем они. Такое вот завистливое сознание, общее чувство задавленности, гнев против тех, кто «лучше устроился»… И из этого же чувства ущемленности возникают ксенофобия, национализм, убеждение, что мы окружены врагами.
Но почему обида, страх, агрессия ощущаются в нашем обществе постоянно, даже в экономически благополучные времена?
Л. Г.: Сочетание раздражения и апатии, агрессии и бессилия вообще-то характерно для психологии заключенных. В нашем случае это свойство закрытых обществ, и расстаться с такими эмоциями очень сложно. Есть еще и бессознательное чувство вины (за несправедливую чеченскую войну, например, да и за сталинский террор), и повальное неверие в перемены к лучшему.
Пусть государству мы не доверяем, но зато доверяем близким: именно с семьей во всех опросах связаны основные интересы, желания и зоны доверия. Может быть, в этом наше преимущество?
Л. Г.: Нет, к сожалению. Особенность России в том, что базовое доверие к миру у нас не распространяется за пределы ближнего круга, а это значит, что во внешнем мире мы, с одной стороны, никому не доверяем, а с другой – считаем для себя позволительным любой обман. У нас распространена семейная модель «сильная мать – слабый отец»: в советских условиях и в 90-е годы отец просто не мог предложить ребенку убедительного примера заслуженного профессионального успеха. Поэтому, несмотря на сравнительные благополучные и близкие отношения с родителями (особенно с матерями), больше трети молодого поколения воспринимают их как неудачников. Главные претензии к родителям: не сумели сохранить хорошие («человеческие») отношения друг с другом; не реализовались в жизни; не сделали карьеры; всю жизнь работали, но ничего не накопили. В итоге больше 40% молодых людей считают, что будут воспитывать своих детей иначе, чем их самих воспитывали. В этом есть, конечно, определенный юношеский максимализм, но и сохранение норм поведения, сложившихся в застойные годы. Отталкивание от навязанного извне, отрицание опыта старших в годы перестройки трансформировались в отношение к родителям как к «неудачникам», «лузерам» с «совковой» идеологией. Так что разрывы поколений сохраняются.
По-вашему, что ждет нас дальше?
Л. Г.: Этого мы, конечно, не знаем. Но импульсы для развития гражданского общества, для толерантности и многообразия у нас есть. Они в основном сосредоточены в больших городах, в среднем классе и в молодежной среде. С другой стороны, две трети нашего населения живут в селах и малых городах – а это консервативная, бедная, депрессивная среда. Там люди надеются на государство, поскольку больше им помощи ждать действительно неоткуда. И все же 10–15% россиян разделяют либеральные ценности, добиваются хорошего образования, готовы интенсивно работать и отвечать не только за свой «ближний круг»… Это и есть наш потенциал развития. Я думаю, признав в себе черты «советского человека», увидев, как они влияют на наш образ мыслей и жизни, мы сможем действовать более свободно и осознанно, вместо того чтобы воспроизводить усвоенные модели. Именно это дает надежду.
Источник фотографий: Алексей Башмаков, Игорь Хузбашич
P на эту тему
Авторизуйтесьчтобы можно было оставлять комментарии.


очень хорошо написано. не сказано только, что это не "советский человек", а вековая культура России. И ничего нет про последствие травм (войны, репрессий, криминального беспредела) на восприятие и поведение, и про то, что до социальнах институтов формирование личности проиходит в раннем возрасте, в семье, и вот там "тоталитаризм". Несколько поколений не меняют "коллективное бессознательное", на это тысячилетия нужны - мое личное мнение. «ПРИЗНАВ В СЕБЕ ЭТИ ЧЕРТЫ, ПОНЯВ, КАК ОНИ ОПРЕДЕЛЯЮТ НАШУ ЖИЗНЬ, МЫ СМОЖЕМ УЙТИ ОТ ЭТОГО СОВЕТСКОГО НАСЛЕДСТВА» - ага, только сначала должны наступить изменения личности, стереотипы мышления, модели поведения... и даже после этого женщины не будут садиться на угол, и вспоминать к чему просыпается соль, потому что есть ещё и привычки!
Psy like0
  • troy   
    191 неделю назад

Все хорошо, но... «Левада-центр» признан иностранным агентом Это значит, что есть все основания полагать, что "кто платит, тот и заказывает музыку". И что убедить россиян, что они - "совки недоразвитые", может быть в одном ряду с убеждением россиян, что они - алкоголики и тунеядцы, наследственные и неисправимые. Что может быть выгодно для чего-нибудь...
Psy like0
  • Aлла   
    212 недель назад

Выдающийся русский мыслитель М.ОМеньшиков поставил России и русским самый верный диагноз. Лучше него не скажешь.
Psy like0
новый номерДЕКАБРЬ 2017 №23140Подробнее
psychologies в cоц.сетях
досье
  • Что такое счастьеЧто такое счастьеЧто мы можем сделать для того, чтобы стать счастливее? Больше зарабатывать, путешествовать, создать образцовую семью? Счастье похоже на причудливую картину, которая для каждого выглядит по-разному. «Наша задача – научиться быть счастливыми», - говорит психолог Михай Чиксентмихайи, автор теории «потока», самой доступной формы счастья. Досье поможет прислушаться к себе, разобраться в том, чего мы хотим на самом деле, и показать миру свой внутренний свет. Все статьи этого досье
Все досье
спецпроекты