Актриса Обри Плаза стала жертвой «отмены» в соцсетях за «неправильную» скорбь по мужу

За что отменяют Обри Плазу

41-летняя актриса Обри Плаза, известная по ролям в сериалах «Парки и зоны отдыха» и «Белый лотос», столкнулась с травлей в соцсетях из-за своей беременности. По мнению пользователей интернета, Плаза «слишком рано отошла от горя» после утраты своего мужа, режиссера Джеффа Баэны, который совершил суицид в начале 2025 года.

Неуместным, как считают хейтеры актрисы, стала как сама беременность Плазы, так и ее решение вступить в новые отношения — ее партнером, как пишут СМИ, стал актер Кристофер Эбботт, с которым она знакома с 2020 года. Некоторые даже предположили, что Плаза могла изменять своему мужу с Эбботтом, и неверность якобы и могла стать причиной самоубийства мужа актрисы. Другие же, впрочем, обратили внимание, что Плаза подала на развод с мужем за несколько месяцев до его суицида, и ее новые отношения могут быть не связаны с его уходом из жизни.

• «Так что, мы будем притворяться, будто она не спала с этим парнем, пока ее муж страдал от депрессии?»

• «Почему люди всегда удивляются тому, что, как только ты освобождаешься от гнета депрессивного партнера, ты, как правило, с нетерпением ждешь возможности по-настоящему пережить важные моменты жизни?»

• «Эта с***а быстрее света».

• «Идея, что женщина должна носить траур достаточно долго и не может начать новые отношения, когда я вижу полемику вокруг Обри Плаза из-за того, что ее предыдущий спутник умер год назад, — это уровень Средневековья».

• «Ее муж недавно умер, но она уже беременна от другого мужчины. Очевидно, она изменяла ему еще до его смерти. В наше время ш*** больше, чем традиционных жен».

• «Почему, когда мужчины быстро переключаются и вступают в новые отношения, их называют бесчувственными и бездушными, а когда-то же самое делают женщины, все считают это нормальным?»

• «А вы заметили, что новый партнер в таких случаях — всегда известнее и богаче, чем предыдущий?»

• «Люди реагируют на это так, будто она антихрист во плоти. Для начала, она уже рассталась с мужем до того, как он покончил с собой, во-вторых, даже если бы и нет, кому какое дело? Она заслуживает двигаться дальше. Даже в Викторианскую эпоху на скорбь давали только один год».

Новость о беременности Одри Плазы и ее новых отношениях даже стала поводом для шуток и мемов — например, что новому мужу «остаются считанные дни», а о том, что случилось с его предшественником, он «просто не в курсе».

Журналисты также опубликовали и снимки берменной Обри Плазы — папарацци удалось сфотографировать актрисы во время прогулки с собакой. СМИ уточняют, что Плаза подтвердила свою беременность в личном разговоре, однако не поделилась деталями об отношениях с Кристофером Эбботом и своим мнением о реакции соцсетей. Первенец актрисы, предположительно, появится на свет летом 2026 года.

Почему люди хейтят Обри Плазу и что такое «психология правильного горя»

Казалось бы, новость о новой жизни Обри Плазы должна вызывать радость. Но нет — в соцсетях разразился скандал: «слишком быстро», «не уважает память мужа», «как можно думать о ребенке?» Знакомо, правда? Человек, переживший большую боль, будто бы не имеет права на новую жизнь, а особенно если это женщина. Давайте разбираться, почему.

Миф о «правильном» горе

В нашей культуре вообще страдания — дело очень благородное и возвышающее, а вот выбор прожить утрату и жить дальше — это уже подозрительно. И вообще, чем сильнее была любовь, тем дольше должна длиться скорбь. Если боль утихла быстрее — значит, и любовь была ненастоящей.

Откуда это все берется? Конечно, из глубины веков. Траур на Руси некогда был строго регламентирован. Вдовы носили только черное три года, и никто не смел снять его раньше — осудили бы. Можно еще вспомнить Индию, где вдову вообще могли сжечь вместе с умершим супругом. А сейчас у нас вместо деревенских сплетен — комментарии в соцсетях.

Единого срока для проживания потери и горевания не существует. Кто-то несколько лет не может прийти в себя, кто-то через полгода начинает улыбаться. В среднем острая фаза проживания утраты длится от года до двух. И это очень усредненные цифры. Особенности психики у каждого свои. И свой темп восстановления. Многое зависит от особенностей личности, как произошла потеря, есть ли рядом поддержка.

Почему хейтят именно Обри?

Тут есть свои нюансы, и они делают критику особенно несправедливой.

1. Во-первых, по подтвержденным данным, Обри и Джефф расстались еще осенью 2024 года, за несколько месяцев до его смерти. Разрыв — в любом случае потеря отношений и человека. И при расставании мы начинаем терять человека еще при жизни, когда отношения рушатся. И сроки, которые выглядят для окружающих «неприлично» быстрыми, для нее самой могут быть вполне органичными.

2. Во-вторых, суицид — это особая травма. Она ломает чувство безопасности и предсказуемости: близкий человек уходит по своей воле, оставляя очень много вопросов без ответов. Всегда присутствует вина: «не досмотрела», «не уберегла», «могла бы что-то сделать». Психика цепляется за мысли вроде «а что, если бы…».

3. В-третьих, общество не знает, как быть рядом с теми, кто пережил суицид близкого. Это слишком страшно и веками считалось позором. Суициды скрывали, стараясь избежать осуждения, а родственники оказывались в изоляции и порицании. Проживать социально не одобряемую утрату еще тяжелее, ведь ты остаешься с горем, которое не с кем разделить.

Вполне вероятно, что для Обри новая беременность и отношения — это ещё и способ вырваться из плена вины и снова почувствовать себя живой.

Почему женщинам запрещают двигаться дальше, а мужчинам можно?

Стандарты и требования у нас продолжают быть неравными. Хотя сейчас от мужчин тоже требуют «горевать правильно», однако исторически вдовец мог жениться почти сразу — особенно если нужна «новая мать» для детей. От вдовы же ждали верности до гроба.

В этом есть архаичные, глубинные причины

1. Собственный страх смерти и забвения. Когда вдова осмеливается на новую жизнь, это будто бы стирает умершего из истории. Для окружающих это болезненно, ведь это подсвечивает, что их тоже когда-то могут забыть. И бессознательно они хотят, чтобы вдова (или вдовец) продолжала страдать, так их собственный страх смерти становится менее острым.

2. Архетипические роли Хранительницы и Добытчика. Традиционная культура закрепила за мужчиной роль героя. Он выходит в большой мир, рискует, действует, погибает. А женщина в этой парадигме остается и сохраняет дом, детей, хозяйство и… память. Общество бессознательно требует от вдовы сохранять образ умершего супруга, воспитывать детей в его духе, нести его имя. И если она отказывается и выбирает себя, это может восприниматься не только как предательство мужа, но и устоев и порядка.

   С точки зрения транзактного анализа это жесткое родительское предписание: «Будь верна до гроба, даже если его уже нет». Нарушаешь предписание — получаешь в качестве общественного наказания ненависть и обвинения.

3. Но есть и третий фактор — невозможность вынести чужое счастье после трагедии. Если человек не справляется со своей жизнью и не может пережить свои потери, он вполне может чувствовать зависть к тем, кто смог. «Я все еще страдаю, а она посмела радоваться!» Механизм проекции тут работает безотказно: свои непереносимые чувства — боль, гнев, бессилие, страх и стыд — можно направить на того, кто отважился быть счастливым. Осудить намного легче, чем признать, что ты тоже бы так хотел, но не можешь.

Этот глубинный страх маркирует нашу тревогу перед смертью, неспособность вынести чужую свободу и зависть к тому, кто осмеливается жить дальше. И тут нет никаких уважения и заботы о покойном и его памяти, только, по сути, насилие над женщиной, от которой требуют взять на себя роль вечного памятника.

Таким образом, у горевания нет строгих критериев достаточной продолжительности. Это процесс, который каждый проживает в своём темпе. Задача человека, столкнувшегося с подобной трагедией, сохранить себя и выбрать жизнь, а не оправдывать ожидания комментаторов, которые не могут справиться со страхом собственной смерти и невозможностью контролировать свою жизнь. А Обри можно не только поздравить, но и поблагодарить за напоминание о том, что жизнь продолжается и радость возможна даже после самой тяжелой утраты.