«Пища для размышлений»: что значит эта метафора в мире расстройств пищевого поведения

— Я пыталась понять, почему перестаю контролировать себя и автоматически начинаю есть, — сказала Сьюзи, едва сдерживая волнение.

Она пришла на прием непривычно рано — ей не терпелось поделиться со мной своими размышлениями, которые занимали ее все выходные.

— Думаю, иногда я наказываю себя едой за то, что не могу сделать то, что задумала, — продолжила она сбивчиво. — А в остальное время я заставляю себя делать все больше и больше, стараюсь работать еще усерднее, постоянно пытаясь чего-то достичь — в надежде, что тогда, возможно, я буду меньше паниковать. Это чувство паники накатывает, когда я не уверена на сто процентов, что у меня все получится. И тогда я боюсь даже пробовать — ведь я могу потерпеть неудачу.

И потом я начинаю тревожиться: будет хуже, если у меня не выйдет или если я даже не попытаюсь? А если я испугаюсь и «заем» это чувство, смогу ли я когда-нибудь узнать, к чему это привело бы? А если мне все-таки удастся чего-то достичь… Смогу ли я позволить себе порадоваться этому и признать свой успех? Или мне следует сразу же начать думать о следующей задаче, которую я должна выполнить?

Сьюзи сделала глубокий вдох, затем шумно выдохнула и обессиленно откинулась на спинку кресла.

— Я все время пытаюсь показать, что чего-то стою, — сказала она устало, ее энтузиазм явно угас, — но у меня никогда ничего не получается. Ничто не дается мне легко. Я не знаю, что делать с хорошими чувствами — даже больше, чем с плохими. В семье меня все считают «гибкой». Но эта «гибкость»… Это просто потому, что внутри меня полный хаос.

Несмотря на ее острый ум и проницательность, ее постоянно терзали сомнения в собственных силах и навязчивый страх перед ошибкой. Она была мучительно чувствительна к мнению окружающих, неспособная отличить, что принимать близко к сердцу, а что игнорировать, где проходит граница между ее внутренними желаниями и навязанными извне ожиданиями.

Она бесконечно прокручивала в голове прошедшие разговоры, анализируя каждую деталь, выискивая любой намек на то, что ее отвергают или не понимают. А в это время в сознании то и дело всплывали навязчивые «мысли о еде», ­ которые неизменно захватывали все ее внимание, вытесняя все остальное и заставляя ее подчиниться желанию поесть.

Подобно узорам на сложном гобелене, циклические модели питания и мышления Сьюзи переплелись, создав ту самую персеверативную личность. Для нее характерно следующее: способ существования, мышления и выстраивания отношений, который организован вокруг постоянной — одновременно и физической, и эмоциональной — зависимости от еды как основного средства обработки информации и регуляции эмоционального состояния.

По сути, Сьюзи научилась «думать» телом; ее тело и разум работали попеременно, а не взаимодействовали друг с другом. Эмоциональные переживания постоянно провоцировали непроизвольные соматические реакции — навязчивые «мысли о еде», сильнейший аппетит, стремление голодать или очищать желудок, искажение образа тела, но не запускали когнитивные процессы, необходимые для саморегуляции.

Концепция персеверативной личности возникла в результате моей работы (и проведенных в ее ходе исследований) с такими клиентами, как Сьюзи и Меган. Они демонстрировали уникальную организацию личности, где тело и разум были взаимосвязаны, — и этот феномен я не смогла обнаружить ни в категориальных описаниях Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам, ни в классической психоаналитической литературе.

Все клиенты, страдавшие различными формами расстройства пищевого поведения, демонстрировали единый циклический способ обработки мыслей и очевидную путаницу в различении процессов, происходящих на уровне тела, и процессов, происходящих на уровне разума.

В отличие от моих клиентов, которые ограничивали себя в еде и боролись с анорексией, склонностью регулярно сидеть на жестких диетах или ожирением (вызванным не медикаментами) и чья жизнь была организована вокруг «удержания» пищи (и/или потенциально токсичных эмоций) подальше от себя, клиенты, чей тип личности я стала называть персеверативным, жаждали принимать пищу.

И в отличие от тех, чьи отношения с родителями были травматичными и кто отстранился от них и начал избегать эмоциональной близости с другими в целом, персеверативные личности изначально не нашли своего мыслящего Другого — и никогда не прекращали его искать. Вся их жизнь была организована вокруг бесконечного, повторяющегося и в конечном счете тщетного поиска.

Хотя циклические расстройства пищевого поведения встречаются в рамках самых разных психологических диагнозов, ни одна из существующих классификаций адекватно не отражает уникальную взаимосвязь между стилем мышления и пищевым поведением, характерную для этих клиентов. Так, диагнозы пограничного или нарциссического расстройства личности могут быть у некоторых клиентов с расстройством пищевого поведения, но не обязательно.

Другие расстройства, например обсессивно-компульсивное или диссоциативное, хотя и включают кое-какие характеристики, наблюдаемые при расстройствах пищевого поведения, не учитывают главное: наличие взаимосвязи между телом и разумом — той самой, ­ которая проявляется в дисфункциональных отношениях с едой. При этом категории Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам имеют тенденцию фокусироваться исключительно на физических аспектах и проявлениях расстройств пищевого поведения. Часто они опираются на методы достижения определенного веса или параметров тела, но не предлагают психодинамические критерии, которые помогли бы раскрыть глубинные мотивы пациентов.

Проблему точной диагностики усугубляет и то, что многие исследователи не проводят четкого различия между так называемыми рестриктивными (например, анорексией) и циклическими (персеверативными) расстройствами пищевого поведения (например, булимией). А отличия, как мы увидим далее, есть, и они весьма значительны.

Таким образом, персеверативная личность, в моем понимании, буквально воплощается в теле-разуме клиентов с циклическим расстройством пищевого поведения. Поразительное сходство моделей мышления и питания у этих людей указывают на универсальную, основанную на страхе реакцию на сбой в эмоциональной связи.

Поскольку эти паттерны уходят корнями в самую раннюю, докогнитивную стадию развития, предшествующую формированию надежной привязанности, я также предполагаю, что персеверативная личность является первичной. Она создает психологическую уязвимость и в дальнейшем может сосуществовать с другими, развившимися позднее состояниями. Младенец, начинающий жизнь с непреодолимой жажды эмоциональной связи, изначально лишенный ее, скорее всего, будет беззащитен перед чувством стыда, травматическим опытом, зависимостями на дальнейших стадиях своего развития.

Последующие травмы или эпизоды жестокого обращения могут привести к наслоению психопатологии на уже существующую структуру «эмоциональной персеверации», сформированную в раннем детстве и организованную вокруг еды. Именно этот механизм наслаивания может пролить свет на то, почему циклические расстройства пищевого поведения так часто встречаются в рамках различных диагностических категорий и редко диагностируются.

Поскольку еда и мысли неразрывно переплетены в психике людей с персеверативной организацией, циклическое расстройство пищевого поведения в той или иной форме неизменно становится краеугольным камнем их личности. Однако объединяет этих людей не сам паттерн питания, а лежащий в его основе способ переработки эмоционального опыта.

К этим характерным паттернам, которые проявляются одновременно, а не последовательно, относятся:

• рассинхронизация между телом и разумом — они функционируют разрозненно, а не взаимодействуют друг с другом;

• единый циклический способ обработки информации и эмоционального опыта;

• постоянное чувство внутреннего хаоса и дезорганизации;

• фоновое ощущение страха или даже ужаса;

• глубинный стыд и непримиримая вера в собственную «испорченную», «неправильную» природу;

• повышенная чувствительность при отсутствии эффективных психологических защит;

• трудности с принятием решений;

• сложности с тем, чтобы выразить эмоциональные переживания словами;

• повторяющиеся физические действия, отражающие эмоциональную персеверацию;

• проблемы в отношениях — как с собой, так и с другими;

• буквальное использование пищи для размышлений (эмоциональной регуляции).

Таким образом, персеверативная личность существует в рамках того, что я называю «психологией одинокого человека». В этой системе предпочтение отдается пребыванию в уединении, а не взаимодействию с другими: еда становится самым надежным «собеседником» и партнером, скрытность и стыд порождают ту самую «низкую самооценку» и нарушение образа тела, которые традиционно связывают с расстройствами пищевого поведения.

Для человека с персеверативной организацией личности страх является постоянным фоном, слова для обозначения чувств отсутствуют либо же переживания являются непереносимыми или невыразимыми, а саморегуляция становится неразрешимой задачей.