Кадр из сериала «Дикинсон» | Источник: Кинопоиск

Кадр из сериала «Дикинсон»

Фото

Кинопоиск

Желание написать эту статью родилось после того, как в моих руках оказалась книга Лорны Мартенс под названием «Ее слова». В этой книге Лорна исследует более 175 женских автобиографий детства и обращает внимание, в частности, на различие между женщиной, которая рассказывает о мире, где она росла, и женщиной, которая делает предметом повествования саму себя — собственные переживания, желания и становление личности.

Захваченная слогом и зараженная любопытством самой исследовательницы, я начала думать о нас, женщинах, которые порой, имея желание писать, по какой-то причине так и не берут в руки блокнот и ручку, или не открывают Word на своем ноутбуке. Что происходит с нами в этот момент? Почему, имея желание, мы его не реализуем, — и это касается не только писательства, но и в целом подавления нашего внутреннего голоса.

Под голосом здесь я имею в виду то, что в 1994 году социолог Шуламит Рейнхарц в своей работе Toward an ethnography of «voice» and «silence» («К этнографическому исследованию „голоса“ и „молчания“») определила как «обладание способностью, средствами и правом выражать себя, свои мысли и свою волю. Если человек не обладает такими способностями, средствами или правами, [он] молчит».

Но что происходит, когда формально у нас есть и право, и возможность говорить, и писать, а мы все равно предпочитаем молчать?

Когда никто не запрещает нам писать, выражать недовольство, заявлять о своих желаниях, но всякий раз, приближаясь к собственному высказыванию, мы словно наталкиваемся на невидимое препятствие? И чей голос мы слышим внутри себя в тот момент, когда решаем, что наши мысли недостаточно интересны, чувства неуместны, а желания могут подождать?

В психологии существует концепция self-silencing, название которой мы можем перевести как самозамалчивание — это подавление собственного голоса ради сохранения отношений. Ее разработала психолог Дана Кроули Джек, и в основе этой концепции лежит внутренний конфликт: женщина стремится сохранить близость и потому ограничивает выражение собственных чувств, прежде всего злости, агрессии, недовольства и несогласия.

Мы можем хорошо понимать желания других людей, но испытывать трудности с распознаванием и выражением собственных. И исследования Даны Кроули Джек показывают, что это молчание, это самозамалчивание в близких отношениях нередко связано со страхом конфликта, отвержения, а также с нашими культурными представлениями о том, какой должна быть «хорошая женщина».

Исторически женские биографии часто создавались вокруг отношений с другими: женщина выступала дочерью, женой, матерью, возлюбленной, заботящейся фигурой

И здесь особенно нам важна исследовательская позиция Лорны Мартенс, о которой мы говорили с вами в самом начале этой статьи — автобиографическое письмо позволяет нам задать принципиально иной вопрос: что происходило со мной, пока я была занята жизнью других людей? Вместо привычного рассказа о том, что делали родители, муж, дети или значимые другие, появляется возможность обратиться к собственному переживанию этих отношений.

Но давайте теперь обратимся к самому процессу письма. Что происходит, когда женщина начинает рассказывать свою историю? Почему обычное действие — записывать собственные мысли, чувства и воспоминания — может приобретать терапевтическое значение?

Стоит начать с того, что письмо предоставляет нам особое пространство, в котором мы можем позволить себе значительно больше, чем в разговоре с другим человеком. Здесь можно злиться, завидовать, испытывать ненависть, обижаться, быть несправедливой, противоречить самой себе. Нам не нужно немедленно учитывать реакцию собеседника, объяснять, почему мы так чувствуем, или спешить с примирением.

И если в отношениях с другими мы привыкли сдерживать определенные переживания, то наедине с чистым листом появляется возможность хотя бы попытаться придать им словесную форму.

Однако и здесь мы можем столкнуться с нашим внутренним сопротивлением. Ведь внутренний запрет на выражение чувств продолжает действовать даже тогда, когда рядом никого нет. Мы можем обнаружить, что нам трудно написать о собственной злости на мать, раздражении на ребенка или разочаровании в нашем партнере.

Мы начинаем подбирать слова, смягчать формулировки, оправдывать других, словно написанное будет предъявлено невидимому судье. И это уже само по себе становится интересным материалом для исследования: перед кем мы продолжаем оправдываться, когда пишем исключительно для себя? В этом смысле автобиографическое письмо позволяет нам приблизиться к собственным внутренним запретам и исследовать, какие чувства мы привыкли исключать из представления о себе.

Особенно важным здесь представляется вопрос о противоречивых чувствах. В нашей культуре женственность по-прежнему во многом связана с представлениями о заботе, эмоциональной доступности, терпении и способности поддерживать отношения. Эти ожидания становятся особенно заметными в материнстве. Мы можем любить своего ребенка и одновременно испытывать раздражение, усталость, желание отдалиться от него, тоску по собственной прежней жизни.

Но признать такую амбивалентность бывает трудно, поскольку она вступает в противоречие с образом хорошей матери.

В психоаналитической традиции способность выдерживать одновременное существование любви и ненависти по отношению к одному человеку рассматривается как важнейшее психическое достижение. Еще Мелани Кляйн связывала развитие способности к интеграции с признанием того, что любимый и вызывающий ненависть объект — один и тот же человек. В автобиографическом письме мы можем позволить этим противоречивым переживаниям существовать рядом, отказываясь от необходимости выбирать какое-то одно из них.

Давайте представим женщину, которая пишет: «Я люблю своего ребенка, но порой мне хочется, чтобы меня оставили в покое». Уже сама возможность сохранить это предложение на бумаге, прочитать его и продолжить размышлять о собственных чувствах может иметь большое значение. Ведь за раздражением может обнаружиться усталость, за усталостью — одиночество, за желанием отдалиться — потребность в собственном пространстве, которая долго оставалась без внимания.

Впрочем, здесь возникает и другой вопрос: откуда мы вообще знаем, какой должна быть женщина и что ей позволено чувствовать?

Наши представления о себе складываются задолго до того, как мы начинаем самостоятельно размышлять о собственной идентичности. Мы растем среди историй, которые рассказывают наши матери, бабушки, другие женщины семьи. Из этих историй мы узнаем, как следует относиться к мужчинам, детям, работе, деньгам, собственному телу, сексуальности, желаниям.

Мы слышим рассказы о том, что женщина обязана быть терпеливой, что любовь требует жертв, что злиться на близких стыдно, а выбирать себя порой опасно для отношений. Но наряду с произнесенным мы наследуем и молчание.

В семейной истории могут существовать события, о которых никто не говорит: утраты, насилие, предательства, вынужденные отказы, несбывшиеся желания. Их содержание не всегда известно следующим поколениям, однако способы обращения с чувствами, запреты и семейные отношения могут продолжать передаваться.

Здесь стоит вспомнить концепцию постпамяти Марианны Хирш, исследовавшей отношения последующих поколений с травматическим опытом предшествующих. Хотя эта концепция разрабатывалась прежде всего применительно к наследию коллективной и исторической травмы, она позволяет поставить более широкий вопрос о том, какое место в нашей внутренней жизни занимают истории, услышанные от других людей.

Когда женщина начинает писать собственную автобиографию, она может обнаружить, насколько тесно ее рассказ переплетен с историями других женщин

Где заканчивается материнский голос и начинается мой собственный? Почему я повторяю выбор, который когда-то сделала моя мать? Чье желание я осуществляю, когда принимаю решение, которое считаю своим?

Такие вопросы к самой себе особенно интересны, поскольку затрагивают процессы идентификации, бессознательной передачи и формирования нашей женской субъективности. Письмо становится возможностью исследовать не только то, что произошло с нами, но и то, каким образом чужие истории продолжают жить внутри нашей собственной.

В психоанализе мы хорошо знаем, что воспоминание не является точной копией произошедшего. Всякий раз, обращаясь к прошлому, мы встречаемся с ним из настоящего, а значит, и значение прошлого может изменяться. Автобиографическое письмо предоставляет возможность наблюдать за этим процессом, замечать, какие события мы выбираем для рассказа, каким словам отдаем предпочтение, что пропускаем, а к чему возвращаемся снова и снова.

При этом письмо далеко не всегда приносит немедленное облегчение. Обращение к болезненным воспоминаниям может усиливать тревогу, стыд, печаль, вызывать сопротивление и желание прекратить работу. Терапевтическое значение имеет способность постепенно осмыслять возникающие переживания, а не сама по себе откровенность или подробность описания.

И наконец, мне хочется затронуть еще одну сторону автобиографического письма, которая кажется мне особенно важной: вопрос об адресате.

Для кого мы пишем, даже если уверены, что никогда никому не покажем написанное?

Ведь письмо предполагает особую форму обращения. Мы выбираем слова, выстраиваем предложения, объясняем обстоятельства, возвращаемся к тому, что кажется недостаточно понятным. В самом процессе создания текста может возникать воображаемый читатель — тот, кому мы хотели бы что-то рассказать, кто способен понять, признать или хотя бы выдержать нашу историю.

В 2013 году психолог Амия Либлих опубликовала статью «Исцеляющие сюжеты: письмо и чтение в группах автобиографических историй» (Healing plots: Writing and reading in life-stories groups. Qualitative Inquiry), в которой описала работу группы, состоявшей преимущественно из женщин зрелого возраста. Участницы регулярно встречались, писали фрагменты собственных биографий и читали их друг другу. Либлих исследовала исцеляющий потенциал этого процесса, обращая внимание и на написание личных историй, и на отношения, возникавшие между участницами группы.

И особенно интересно, что здесь автобиографическое письмо становится частью отношений. Личная история, которую женщина прежде хранила внутри себя, получает возможность существовать в присутствии другого человека. Она может быть услышана, вызвать эмоциональный отклик, пробудить воспоминания других участниц. Возникает пространство, в котором индивидуальное переживание становится доступным совместному осмыслению.

С психоаналитической точки зрения это можно связать с функцией свидетельствования. Ведь некоторые переживания становятся психически переносимыми лишь тогда, когда появляется другой человек, способный их принять, не разрушаясь, не отвергая и не требуя немедленно изменить содержание рассказа.

И здесь мы возвращаемся к вопросу, с которого начали: почему женщины пишут?

И один из главных ответов связан с нашим желанием обрести отношения с собственной историей, в которых появляется место для наших чувств, желаний и противоречий. Письмо позволяет нам обратиться к той части нашего опыта, которая долго оставалась невысказанной, исследовать чужие голоса внутри себя, обнаружить новые значения привычных воспоминаний.

Конечно, было бы ошибкой утверждать, что автобиографическое письмо обладает терапевтическим действием исключительно для женщин. Исследования экспрессивного письма показывают, что его положительные эффекты зависят от множества обстоятельств, а устойчивого преимущества женщин перед мужчинами не установлено.

Но обращение к женскому опыту позволяет увидеть особый культурный и психологический контекст, в котором способность говорить от собственного имени становится важным внутренним достижением. Ведь для того, чтобы написать историю своей жизни, необходимо хотя бы на какое-то время признать, что наша жизнь, наши переживания и наши мысли заслуживают того, чтобы о них рассказали.

И, быть может, самое интересное происходит тогда, когда женщина начинает писать, еще не до конца зная, что именно она хочет сказать. Потому что в процессе письма она может встретиться с той частью себя, для которой прежде не находилось слов.

Ксения Барке

Психотерапевт, клинический психолог

Телеграм-канал