10 любимых людей:
Курт Кобейн, потому что он писал очень честные песни, хоть и был совсем несчастным;
Моя мама, хотя она бывает язвой;
Виктор Цой, потому что у него очень красивые и грустные песни, а еще он офигенно одевался;
Стивен Кинг, потому что он, как и моя мама, пишет ужасно интересные книги!
Орлов. Будет моим самым любимым учителем, несмотря ни на что;
Егор Летов;
Кайли Дженнер. Вы спрашиваете, как она попала в этот список? Да просто у нее ЛУЧШИЕ макияжи;
Холден Колфилд;
Набоков;
????
Я знаю эту дорогу наизусть. Если, выходя из моего дома, включить песню «Красно-желтые дни» группы Кино, то на словах про храм из разбитых сердец как раз подойдешь к школе. От гардероба по лестнице на третий этаж — и совсем не запыхаешься. Не то что в университете, когда после второго пролета можно валиться с ног от усталости.
Теперь я живу в другом городе и пройдено много лестниц и даже холмов — целых семь, как в новом городе. Иногда, когда я приезжаю домой, я захожу в школу. Здесь не осталось ни одного человека, к которому мне хотелось бы возвращаться, и все же какая-то сила прошлого тянет тебя, накрывает тяжелым одеялом дремоты, чтобы хоть на денек вернуться в когда-то самое потерянное — свои школьные годы.
И почему это мы испытываем вину перед учителями? Я бы обалдела, если бы увидела такой вопрос в каком-нибудь задании на ЕГЭ. Наверное, чувство вины приходит оттого, что мы по какой-то отсрочке запоздало становимся их судьями — если не палачами.
Дмитрий Андреевич пришел к нам в пятом классе.
…По лестнице на третий этаж, а там сразу первый кабинет — и вот уже гнусавый насмешливый голос: «Опаздываем! Опаздываем! На столах оставляем! Только ручки!». Сейчас бы с удовольствием оставила ручку на столе и написала бы этот проклятый тест про Крымскую войну, или про восстание декабристов, или про что там еще. Исторические даты перемешиваются в голове и укладываются однообразной мозаикой, как красная плитка на станции «Маяковская».
Вот уж кто умел выжимать соки, вытягивать жилы, вколачивать в гроб, загребать, захватывать, заграбастывать, вымогать… Высунутые языки всего класса, когда ты молчишь в ответ на вопрос о религии древних славян и еще минут десять переминания с ноги на ногу — и кто только придумал вызывать к доске ученика, который и без того тонет в двойках, только чтобы влепить ему еще одну?
Ну, вот я и здесь. От веселого в нашем поселке только название. Из интересного получилось вот что: «Я вернулась в тот дворик, в котором ты жил, и блуждаю средь окон как между могил». Больше ничего в голову не шло. Даже если плохого. Как родились эти строчки, так с корнем выдрались из головы, ничего за собой не тянули. И не вернулась, а пришла в первый раз. Нашла тот самый дом. Представила, как он сюда приходил.
В те далекие времена… Нет, не так надо начинать. В восьмом классе у меня такое случилось… Что гвоздем к стенке не прибьешь и в гроб не заколотишь. Во-первых, тайна! Во-вторых, любовь! В-третьих, просто интересно — и все! Что делать дальше — не представляла. Рассказать кому-то — не будет никакой тайны. Школьный роман — это, в первую очередь, что? Загадка. Интрига. Робкие переглядывания. Похвастаться мне особо некому.
Дмитрию Андреевичу пятьдесят семь. Ну вот такая я Лолита. Да и кого мне любить? Наших дураков из восьмого «Г»? По крайней мере, он смотрит на меня как на личность. Задает вопросы, как будто ему действительно искренне интересно узнать мое мнение.
В прошлую субботу мы всем классом ходили в Эрмитаж. День был дождливый, поэтому было особенно приятно бродить по сверкающим залам. Я шлепала в своем шерстяном платье и представляла себя императрицей.
Иногда мы переглядывались с Дмитрием Андреевичем, как будто у нас есть секрет на двоих. Но он чаще отвлекался на других и рассказывал всякие истории из жизни царей. О том, как сюда переехал Петр третий, и как сюда несли умирающего Александра Второго, и как Керенский бежал из Зимнего, переодевшись в женское платье, и почему это вранье.
А в конце, когда все путались в пальто в гардеробе, он на секунду накрыл мою руку своей, с толстыми мягкими пальцами и янтарным перстнем на одном из них. Он и сам выглядел как какой-то граф. Как будто из другой эпохи: борода, очки, а на пальце — огромный янтарный перстень. Нравилось представлять, что это подарок от пра-пра-бабушки — какой-нибудь ливонской герцогини.
Наряди его в морской китель — и получился бы капитан «Титаника». И фамилия у него была красивая, такая петербургская — Орлов. Я представила, как мы вдвоем оказываемся во дворце. Было бы здорово пожить здесь! Я бы просыпалась в огромной постели с балдахином, потом мне бы принесли кофе, и я попивала его, глядя на просыпающийся город и на Стрелку Васильевского острова.
Потом пришли бы служанки и стали бы меня одевать — в какое-нибудь платье с корсетом, и нижние юбки, а сверху — такой шелковый халатик. Я бы спустилась к завтраку, а за столом сидел бы Дмитрий Андреевич с раскрытой газетой, и мы бы пили кофе и шампанское, а потом пошли бы гулять по Невскому, и он мне рассказывал бы об истории каждого дома, и зашли бы в Елисеевский, слопали бы там парочку пирожных…
Ходили смотреть сфинксов на Университетской набережной. Орлов говорил, что нельзя смотреть им в глаза. Разумеется, очень хотелось. Может, все и приключилось из-за того, что я все-таки посмотрела?
В школьные годы и правда не считаешь это чем-то особенным, запоминающимся. Только теперь, возвращаясь сюда на выходные, размышляю о том, как же мне повезло провести детство в Петербурге.
В свой список любимых людей Набокова я вписала для красного словца. «Она же у вас творческая», — вот моя характеристика на любом родительском собрании. Мама приходит домой и начинает занудствовать. Грозится найти мне репетиторов по всем предметам и проверяет мои домашки — и никакого творчества.
В гробу я видала это творчество. Рисовать на партах и сочинения писать? Настя-отличница тоже ниже пятерки ни по одному предмету не получает, и по литературе, и по рисованию как-то умудряется. Маша уже полжизни отпахала в своей художке, ей кто-то так твердит, что она творческая?!
В первый раз в жизни задали интересную домашку: написать стишок про геометрию. Я и написала: «Циркулем порезал вены…» — ну и всякое в этом духе. Обозначила, естественно, как «Сезонная лирика». Ничего такое стихотвореньице вышло. На следующем уроке математичка говорит: «Всем пять, кроме Алисы. Я эту гадость даже дочитывать не стала».
Зато, конечно, вирши в духе «Биссектриса — это крыса» аж на две пятерки потянули. Вот и как тут быть творческой? Никто этого никогда не поймет. Ну, Орлов понимал, поэтому и задавал мне постоянно всякие презентации про крестовые походы да про декабристов…
Стены кабинета истории разрисованы разными историческими персонажами — там и мои рисунки есть. Я нарисовала Петра Первого и древнего египтянина в золотом шлеме. Когда два года назад нам предложили поработать над этим проектом, я вызвалась одной из первых. Родительский комитет закупил кучу красок.
Мы развлекались как могли, и нам ничего не было за то, что мы стояли на партах, брызгали красками и сидели с окнами нараспашку. Вот только заставили закрасить голую грудь у Нефертити, так что наслаждаться ее нарисованными прелестями долго не приходилось. А если бы и кому-то это пришло в голову, то — фууу! Должно быть, не так уж и весело было две недели подряд оставаться после восьмого урока, но мне нравилось.
Орлов ушел из школы, не дотянув нас до самого выпуска, хотя в конце года торжественно обещал сводить класс в поход: клятва Огарева и Герцена на Воробьевых горах и все такое. Не знаю, где уж он собирался раздобыть нам горы и клятву — в наших-то болотах, но идея представлялась заманчивой.
Среди зимы, уже после зимней сессии в университете (та зима была долгая) — мне пришла по почте маленькая-маленькая посылка. Когда я ее открыла — в коробочке оказались россыпи ярко-рыжих и желтых камешков, а в парочке из них на свету можно было разглядеть крошечных жучков.
И, может статься, никакой загадки нет и не было?
