Сашка сам захотел играть на баяне, о чем сообщил родителям, и одновременно с первым классом школы оказался в музыкальном салоне, который был рядом с домом. Салон — это такая немного не совсем музыкальная школа. Про некоторые предметы, вроде сольфеджио и музыкальной литературы, там не вспоминали, а просто учили играть на инструменте.
Баян Сашке надоел быстро. Ему купили большой и дорогой. Тульский. Если держать его на коленях, то был он первокласснику Сашке выше головы. Меха тугие, и сил на них не хватало. Да и особыми музыкальными способностями, как выяснилось, парень не обладал. Тут он был весь в мать. Отец — музыкален, с хорошим баритоном, любитель петь, тянулся ко всем музыкальным инструментам, и желание сына научиться играть на баяне горячо поддерживал, а мама — не возражала, но десять рублей восемьдесят копеек за месяц обучения отдавала с сожалением.
Больше всего Сашка не любил заниматься баяном, когда все приятели на улице творят всякие интересные шалости: футбол, казаки-разбойники, подрыв охотничьих и строительных капсюлей, строительство штабов в лесочке рядом с их двором. Ну, какой тут баян! И только суровый взгляд отца оставлял его дома.
Другой страстью Сашки были книги. Про животных или приключенческие. Очень скоро он догадался, что если поставить книжку на пюпитр, а пальцами на клавиатуре шевелить что-то до автоматизма знакомое, вроде гаммы, то можно, не расстраивая родителей (ведь играет же в соседней комнате!), заменить надоевшие занятия музыкой путешествиями вместе с Жюлем Верном.
И только когда шевеление пальцами баяниста становилось совсем ленивым, отец кричал из соседней комнаты: «Что ты там опять черта за печенку тянешь!»
Баян осваивался медленно, через «не хочу». Сашка не был упорным и не горел занятиями. Только стыд перед родителями, что они тратят большие деньги на его образование с результатом никчемным, все же удерживал его в музыкальном салоне. Года через три стало что-то немного получаться, что очень воодушевляло отца. Сашка даже иногда чувствовал, как надо играть ту или иную вещь, чтобы она стала ярче. Хотя долго работать над исполнением не умел и не хотел.
Учителя в салоне менялись часто — каждый год, а то и дважды в год — все новые. Молодые и не очень — они не нравились Сашке. Появление пожилого учителя со значком участника Великой Отечественной не сулило ничего иного. Пожилой учитель был угрюм, высокий и совершенно седой с прокуренными желтыми усами. Вид его был помятый и взгляд какой-то отрешенный — мыслями он был не здесь, а где-то в другом месте.
Занятия с ним не обещали никаких изменений. Те же упражнения, немногословные его комментарии, и большей частью казалось, что он не слушал, как пиликал Сашка, а думал о своем. Иногда учитель пропускал занятия и при следующей встрече тихонько извинялся, говоря, что: простыл, срочно надо было уехать и тому подобное. После каждого пропуска занятий он приходил еще более помятым, и Сашка подозревал, что новый учитель изрядно прикладывался к бутылке.
Во время одного из занятий, уставший от бездарного терзания инструмента учеником, он вдруг сказал: «Давай-ка я тебе немного поиграю», и забрал баян в свои руки. Взял его тепло и нежно. Голова опустилась на баян, лаская его прокуренными усами, и началась еле слышная, протяжная, степная мелодия. Она очаровывала и обнимала Сашку, постепенно становилась все громче и сильнее, но нежности не теряла. Потом эту мелодию сменяли другие.
Переход этот был незаметен и естественен, и все сменяющие друг друга мелодии были как бы одним единым произведением
Баян то пел, как баян, то был скрипкой, то органом. То звучали русские и татарские мотивы, то они переходили в «Турецкий марш» Моцарта, то в какую-то современную песню, то вдруг звучали фрагменты органных произведений Баха, то их сменяли украинские напевы. Учитель явно рисовал какую-то одному ему понятную картинку. Он так разговаривал с собой и с баяном. Словами, подумал Сашка, он бы так не смог. А баян позволял ему делать с собой все, что захочется.
Учитель и баян стали одним целым. Не только этот пожилой человек играл на баяне, но и баян жил вместе с ним. Учитель преобразился до неузнаваемости. Взгляд горит, лицо раскраснелось, осанка стала прямой, руки живые и быстрые, без малейшего намека на тремор, который Сашка наблюдал раньше. Поразительное владение инструментом!
Каждый звук мог быть именно только таким, как его извлекали учитель и баян, левая рука не допускала рычания басов, а нежно обнимала мелодию, которую вела правая рука. Смена направления движения мехов не мешала, а украшала мелодию. От восторга у Сашки сама собой на морде нарисовалась улыбка восхищения. Он понял, насколько может быть красив этот инструмент в руках Мастера.
После такого урока Сашке захотелось заниматься. Нет, понятно, что так же, как учитель, он не сможет играть еще долго, а может, и не сможет никогда, но захотелось играть лучше, а не пиликать просто так. Теперь, уже по просьбе Сашки, их занятия делились на две части. Сначала Сашка показывал свои домашние успехи, а потом ему играл учитель. И каждый раз это было что-то новое: новое настроение, новые звуки и новые мелодии.
Учитель и баян разговаривали друг с другом, и беседы их никогда не повторялись
Учитель проработал недолго. Через полгода его сменил молодой и классически образованный преподаватель. Сам он на баяне Сашке не играл, но требовал посещения им уроков сольфеджио, вдруг, с какой-то стати, организованных в салоне. Этот преподаватель продержался долго и даже рекомендовал ученику поступать после школы в Свердловский институт культуры, который закончил когда-то сам. А Сашке этого совсем не хотелось.
Когда Сашке было лет восемнадцать и он уже учился в политехе, ему случайно встретился пожилой учитель в салоне троллейбуса. Учитель был все также помят, возможно, еще больше, чем раньше, и кажется, что не очень трезв. Он прочно держался за перекладину, и его взгляд, как и раньше, был обращен в себя. Сашка хотел подойти к нему, но взгляд учителя скользнул по фигуре Сашки, задержался на мгновение и уплыл куда-то дальше. Сашка понял, — учитель его не узнал, а если и узнал, то стесняется своего помятого вида. Так и не решился Сашка заговорить с Мастером и поблагодарить его.
Баян же с Сашкой остался навсегда, но значимость его со временем становилась все меньше. Сначала он сам просился в руки и доставлял Сашке удовольствие, когда получалось прилично сыграть по нотам с листа или что-то из прежнего, выученного в салоне. Потом баян все реже оказывался в Сашкиных руках, но Сашка знал, что баян стоит в футляре в шкафу, и от этой мысли ему было хорошо. Потом баян рассохся от старости, и Сашке чего-то стало не хватать.
Спустя лет двадцать, на день рождения, Сашке подарили новый немецкий инструмент. Он был красивым и современным, с кучей регистров и не такой большой, как прежний. Но этот баян не был обласкан рукой Мастера, и отношения с ним у Сашки не сложились. Так и пылится баян в футляре, в шкафу, а Сашке до сих пор непонятно — кто был более прав: отец или мать?
