«Все друзья твердили мне, что она — больная психопатка»: история читателя о сталкинге и комментарий психолога

«Это был лихорадочный побег взрослого мужика»

Дмитрий, 45 лет

Я похоронил свою жену, которая болела онкологией. Сам ухаживал за ней во время лечения, и это был ад. Я долго был в депрессии, не мог пережить эту потерю.

В группу любителей настольных игр я пришел по совету моего терапевта. Предполагалось, что я таким образом начну социализироваться. Там познакомился с Н. — веселой, эмпатичной и отзывчивой девушкой. Мы стали постепенно сближаться. Нас среди прочего объединило общее горе, так она похоронила мужа. Во всяком случае, она так говорила.

Через полгода общения Н. переехала ко мне. Сначала все было классно, но потом эйфория радости прошла, и я стал замечать, что на самом деле мы очень разные люди. Честно говоря, я внутренне готовился к разговору о расставании. Но она вдруг сказала, что плохо себя чувствует. Начались долгие походы по врачам, которые все никак не могли поставить диагноз. Н. больше лежала, и из-за этого ей пришлось оставить свою работу.

Несмотря на то, что Н. оставалась дома, она контролировала меня во всем. Если я задерживался на работе, она звонила мне и спрашивала, где я. Не одобряла моих друзей. А если я собирался в гости к родителям, то у нее вдруг обязательно случался какой-нибудь приступ боли.

Постановка диагноза как-то затягивалась, и я предложил поехать за границу, чтобы попробовать сдать анализы в иностранной клинике. В самолет Н. садилась почти в предсмертном состоянии, а в другой стране ей резко «получшело». Она занималась шоппингом, мы ходили в рестораны, купались в море. Все было хорошо. Но когда вернулись домой, она снова заняла свою позицию на кровати. Это было странно.

Я решил поделиться с Н. своими мыслями на этот счет, но она стала обвинять меня в том, что я ей не верю, что я бессердечный, что хочу бросить смертельно больного человека. Давила на чувство вины, припоминала мне смерть жены. Противостоять этому было трудно. В итоге эта история с болезнью тянулась около года. Я морально и физически устал. Мне стало казаться, что Н. преувеличивает свое недомогание.

Один из друзей попросил меня помочь с ремонтом на даче. Мы поздно закончили, и я решил остаться у него с ночевкой. Эта идея Н. совершенно не понравилась: сначала она записала мне тысячу сообщений о том, что я ее бросаю, а потом позвонила и сказала, что она умирает и едет в больницу. Я, конечно, сорвался назад, но внезапно в один момент прозрел — понял, что она просто не хочет меня от себя отпускать.

Ремонт на даче с позволения друга нечаянно затянулся. Я уезжал туда несколько выходных подряд, и не было ни разу, чтобы Н. не терроризировала меня сообщениями и звонками, что ей плохо. Через скандал, приступы умирания и истерики я сказал Н., что больше не могу быть с ней, и перевез вещи к другу. При этом я пообещал высылать ей фиксированную сумму на еду, оплачивать коммуналку и нанимать клининг.

Н. записывала по 1000 голосовых сообщений в день, просила меня вернуться, звонила мне на работу, писала моим коллегам и друзьям о том, что я хочу бросить смертельно больного человека в беде, рассказывала обо мне моим соседям по подъезду. Этот прессинг был просто невыносим. Периодически она звонила мне из скорой и говорила, что я виноват, что она сейчас умрет в реанимации. Только вот умирать она не собиралась — все эти приступы заканчивались ничем.

Покрасила волосы, стала присылать свои фотографии в нижнем белье и записывать мне ласковые сообщения, что благодаря мне она наконец-то выздоравливает и мы снова будем вместе. У меня от этих слов мурашки по коже пошли. К тому времени я уже не верил ни одному ее слову и понял, что она просто вцепилась в меня мертвой хваткой. И избавиться от нее будет сложно.

В какой-то момент я написал ей, что уезжаю из страны, продаю квартиру и больше не смогу посылать ей деньги. Что я даю ей месяц на переезд. Это спровоцировало ожидаемую волну сначала вестей об умирании, а потом агрессии и проклятий по всем контактам, которые ей пришли на ум. Больше всего я боялся, что она назло подожжет мне квартиру или взорвет плиту. Но этого не случилось.

Через время она написала мне, что переехала и надо бы встретиться в последний раз, чтобы она отдала мне ключ. Встречаться я с ней, конечно, не собирался, потому что не знал, что она задумала выкинуть на этот раз: прыгнуть под машину у меня на глазах или упасть на косу.

Затем я написал ей прощальное сообщение, что навсегда исчезаю для нее, удалил все социальные сети, сменил телефон, уволился с работы и уехал на три месяца в Юго-Восточную Азию. Это было не просто отчаяние, а лихорадочный побег взрослого мужика.

Если честно, то от этого всего у меня развилось тяжелое тревожное расстройство: мне сложно расслабиться, я не чувствую себя спокойно, не могу спать без успокоительных, а на улице у меня может случиться паническая атака, если я вижу девушку, которая визуально может напоминать мне Н. Вот до чего я сам себя довел. Я точно знаю, что первое время она пыталась меня найти через моего работодателя и друзей. Но слава богу, у нее это не получилось. Квартиру я продал. Психологически мне было сложно туда вернуться: я боялся, что она придет умирать под моей дверью.

Где-то год спустя после этой истории я зарегистрировался под другим именем в соцсетях, зашел в группу настолок, где когда-то познакомился с Н. и с удивлением обнаружил, что она в ней до сих пор состоит. Совсем не болеет и снова ходит играть, судя по фотографиям группы. Наверное, ищет себе новую жертву. Или поджидает там меня? Не знаю.

«Причина сталкинга всегда находится внутри сталкера»

Действия Дмитрия в сложившейся ситуации были верными: сказать «нет», прекратить любые контакты, поручить проверку квартиры третьему лицу, сменить все, что только можно, и надолго исчезнуть из поля зрения сталкерши. К сожалению, из-за особенностей кейса менять пришлось в буквальном смысле слова все — вплоть до места работы и проживания. Если бы эти действия не были предприняты, вероятность новых встреч со сталкершей с непредсказуемым исходом сохранялась бы в течение неопределенного времени.

Поскольку история длилась достаточно долго и включала в себя страх за дорогостоящее имущество (квартира) и жизнь (пусть не свою, а сталкерши, но кто в здравом уме хотел бы стать свидетелем увечья или смерти другого человека, поданных под соусом «это все из-за тебя»?), восстановление психического благополучия тоже потребует времени и усилий.

Фраза «у меня может случиться паническая атака, если я вижу девушку, которая визуально может напоминать мне Н.» наводит на мысль о возможном наличии посттравматического расстройства. Безусловно, для постановки диагноза необходима консультация врача-психиатра, но даже если такой диагноз отсутствует, я бы порекомендовала автору письма посмотреть в сторону экспозиционной терапии.

Это довольно тяжелая терапевтическая интервенция, которую бывает непросто выдержать, но она ограничена по времени и имеет доказанную эффективность. Я использую эти техники в своей практике, а также в своей личной терапии: при грамотном применении они отлично работают.

Также мне бросились в глаза слова «вот до чего я сам себя довел». Мне бы хотелось осторожно возразить, что в насилии всегда виноват насильник, а не жертва. Любые инсинуации на тему «спровоцировал(а)», «мог(ла) избежать», «не минимизировал(а) ущерб» и тд — это виктимблейминг, то есть перекладывание вины с больной головы на здоровую. Причина сталкинга всегда находится внутри сталкера.

Чтобы сделать сталкинг более редким явлением, необходимо не только пересмотреть законодательство, но и на уровне общества выйти на диалог с преследователями, предлагая им профессиональную помощь и распространяя информацию о том, что она существует. Разумеется, для того, чтобы терапия была успешной, требуется твердое намерение самого клиента изменить привычные паттерны поведения.