Можно быть ранимым: почему мы так хотим обнять плачущего кумира?

Позволить себе уязвимость

С позиции психологии невозможно ответить на вопрос, как формируются тренды. Культурные волны рождаются на стыке политики, экономики, технологий и тысячи случайных факторов. Но можно поразмышлять о другом: как популярный сегодня типаж «ранимого и чувствительного» отзывается в нашей собственной душе? Почему образ уязвимого человека с болезненным прошлым выглядит таким близким?

Если коротко, могу предположить, что дело в нашем противоречивом отношении к слабости: слабым быть нежелательно, но и обижать слабых нехорошо. «Раненые» звезды, блогеры или персонажи сериалов не вызывают зависти, не давят достижениями, не выглядят агрессивными, поэтому им проще посочувствовать, их несложно простить. А потом с ними легко ассоциировать себя — ведь они все же успешные, но тоже переживают, боятся и не справляются. Так разрешается противоречие: настоящая сила может позволить себе уязвимость.

«История личного поражения может набрать больше просмотров, чем отчет о профессиональной победе»

Теперь рассмотрим факторы, способствующие этой метаморфозе.

В цифровой среде эмоциональный контент является главной валютой. Алгоритмы социальных сетей устроены так, что посты, вызывающие сильную, немедленную реакцию — гнев, восторг или щемящую грусть, — распространяются стремительно. То есть сами каналы коммуникации поощряют демонстрацию сильных чувств, особенно «неудобных». Это создает новый ландшафт, где ваша история личного поражения может набрать больше просмотров, чем отчет о профессиональной победе.

При этом эмоции печали, стыда или страха не кажутся нам враждебными. Напротив, они чаще всего включают в нас механизм сочувствия и желание поддержать. В этом заключается ключевой парадокс современной культуры: демонстрация слабости становится социально выигрышной стратегией. Мы не отворачиваемся от человека со сломанной рукой, мы пытаемся ему помочь, и это сближает.

Представьте женщину, которая годами стыдится своей тревоги, считая ее признаком слабости. И вот она видит интервью с известной актрисой, которая подробно рассказывает о своих панических атаках. В этот момент происходит внутренний щелчок: «Значит, и мои чувства нормальны. Значит, и я имею на это право. Если такая успешная женщина с этим живет, то, возможно, и я не сломана». Это эффективный акт самотерапии через проекцию. Мы поддерживаем другого, чтобы услышать внутри: «И тебе можно. И мне можно».

Наличие страданий делает человека в его собственных глазах «хорошим». Ведь его образ — страдающего, но борющегося, уязвимого, но искреннего — получает культурное одобрение. Любой критик автоматически записывается в абьюзеры, в «плохишей» по определению, и сам превращается в мишень для осуждения. Так уязвимость становится щитом и мечом.

Снятие ответственности

За этим неизбежно следует другое обстоятельство: смещение фокуса личной ответственности. Если я страдаю, если я «травмирован», значит, это что-то или кто-то сделал со мной. Логика «я не виноват, мне нанесли рану» психологически комфортна. Она снимает тяжелый груз ответственности за неудачи, сложные решения, за необходимость меняться.

Реальность, однако, часто расходится с этой красивой, экранной картинкой всеобщей консолидации. Один страдающий человек далеко не всегда готов эмоционально поддержать другого.

Мы видим это в микроконфликтах в тематических чатах, где люди со схожими проблемами могут устраивать соревнования, чья боль сильнее и чьи права важнее. Это ухудшает реальную, живую коммуникацию, делает ее более эгоцентричной и напряженной.

Именно поэтому медийные образы становятся все притягательнее. В них нельзя разочароваться, они не устанут, не скажут «хватит ныть», не потребуют от вас ответной поддержки. Виртуальный «раненый» герой всегда поймет, потому что он — проекция ваших же чувств. Это безопасная, односторонняя связь, дающая иллюзию принятия.

Нам все еще нужны сильные герои

Однако не стоит заблуждаться: потребность в валидации своих сложных чувств вполне нормальна. Да, она породила этот временный перекос в сторону публичного страдания, но было бы ошибкой думать, что она вытеснила все остальные человеческие запросы.

Потребность в сильных, справедливых и целеустремленных героях никуда не делась. Им по-прежнему хочется подражать. Тихая зависть к «успешному успеху» не пропала. В глубине души мы все еще лелеем надежду однажды оказаться на месте тех, кто к нему пришел, — но так, чтобы не платить за это реальную «цену». Просто к этому добавилось еще одно желание: чтобы кто-то — общество, медиа, психолог — «разрешил» нашу боль, признал ее законность. Чтобы мы сами приняли ее в себе и смогли двигаться дальше.

Кто будет в тренде завтра?

Что нам захочется дальше? Неизвестно. Общественный запрос — как было сказано в начале, подвижная мишень, зависящая от множества факторов. Но если строить предположения, то это должно быть что-то очень простое, понятное каждому, что будет давать социальные преимущества, что можно продемонстрировать и чем можно легко похвастаться. Возможно, это будет мода на физиологическую исключительность (например, нейроотличие), на успех вопреки заложенным физиологией особенностям.

Пока же тренд на ранимость выполняет свою работу: он заставляет нас признать, что слабость — не постыдный дефект, а часть человеческого опыта. Главное — не застрять в ней навсегда.