«Был ли Киркоров на острове Эпштейна?»: почему весь мир сходит с ума из-за файлов по делу Эпштейна

И в российских, и в зарубежных соцсетях подробности из обнародованных файлов стали вирусными. В документы, которые изучили пользователи, входили переписка Эпштейна и его знакомых, друзей и коллег, а также фото с вечеринок, светских мероприятий и из домов самого финансиста.

Хотя многие факты лишь обрывочны, а некоторые подробности из них все еще зацензурированы, в соцсетях уже уверены: Эпштейн и гости вечеринок «вырывали зубы детям» (потому что на одном из снимков видно якобы стоматологическое кресло»), ели детей (к этому выводу комментаторы пришли после фотографий стейков, напоминающих части человеческого тела) и даже утилизировали жертв через растворение в серной кислоте, больше тысячи литров которой Эпштейн заказал в одной из доставок.

Вскоре обсуждение Джеффри Эпштейна и вовсе дошло до абсурда — и в соцсетях набрали популярность сгенерированные через нейросети видеоролики, в которых финансист танцует популярные танцы и даже подпевает хиту Леди Гаги Bad Romance. Такой контент набирает десятки тысяч лайков и миллионы просмотров.

Psychologies решил разобраться, как и почему дело Эпштейна вновь стало таким актуальным — и какую роль в этом сыграл интернет, культура и страсть к конспирологическим теориям. По нашей просьбе медиаисследователь Владислав Декалов порассуждал о происходящем в онлайн-пространстве и даже предсказал, как это отразится на нашем будущем.

«Мир хаотичен и зачастую организован случайно, поэтому теорий заговора будет со временем все больше»

«Понять, как устроен мир, практически невозможно»

Я хотел начать этот комментарий о теориях заговора со слов «На самом деле…», но сразу же осекся. «На самом деле» — это как? Если опираться на наш повседневный опыт, то понять, как устроен мир, практически невозможно. Профессиональные же компетенции и знания хоть немного и приоткрывают завесу, но какую-то цельную, максимально подробную и непротиворечивую картину с ними собрать все равно невозможно.

Здесь нам на помощь как будто бы должны приходить истории и нарративы, о ключевой роли которых говорил в своей книге «Sapiens» Юваль Ной Харари. Но и их кризис уже давно подсветили разного рода постмодернистские философы. Да, человек стал человеком, потому что научился рассказывать истории о себе и мире. Но работают ли эти истории? Можно ли им доверять? Или мы рассказываем их по инерции, потому что… ну так надо?

Как медиа показывают мир вокруг

Как мы знаем, рассказывание историй сейчас невозможно без массмедиа. Фактически они стали универсальным интерфейсом, через который мы взаимодействуем с внешним миром. Это и средства массовой информации, и интернет, и гаджеты, ставшие чуть ли не продолжением наших тел.

Все это — информационно-технологический базис и коммуникационная машинерия. При этом медиа могут восприниматься и просто как нейтральные механизмы, которые каждый использует в меру своей испорченности, и как как агрессивные и навязывающие определенное мнение манипулятивные орудия, намеренно искривленные зеркала.

Второй взгляд на ситуацию характерен для критической теории, где СМИ, по сути, стали инструментом «производства согласия», которое еще в конце 1980-х описали исследовавшие пропаганду Эдвард Херман и Ноам Хомский. Каждый потребляет срежиссированную версию событий:

• массовый читатель печатных медиа;

• слушатель подкаста или радио;

• обычный пользователь интернета.

«Выгодном кому?» — спросите вы. У критической теории есть ответ — это все капитализм и его агенты. Звучит, как очередной заговор, но к этому я и веду. Мы не можем доверять тому, что мы видим, особенно когда реальность в ее хаосе и неопределенности преподносит все больше и больше неприятных сюрпризов — военные конфликты, эпидемии, катастрофы, экономические кризисы. Бедные становятся беднее и несчастнее, богатые становятся беднее и плачут, и лишь ультрабогатые все еще могут позволить себе кататься в сливочном масле.

Мы не можем управлять этой реальностью, но можем попытаться хотя бы понять: а как это все работает? И как выжить среди этой смертной любви? Но на уровне объяснений тоже не все гладко, и вот уже и мейнстримный медийный дискурс, и научный дискурс пасуют и буксуют, не договаривают, скрывают. Мы не можем доверять и тому, что нам говорят.

В этом смысле весьма ироничен факт наличия Хомского в пресловутых файлах Эпштейна: один из авторов «модели пропаганды» сам в какой-то момент стал пропагандой, потому что, как писал классик, «весь мир — пропаганда».

Как реагировать на поток хаотичной информации

В общем, все врут, и разумных жизненных стратегий здесь может быть две:

1. Либо плыть по течению, закрыть глаза и сохранять оптимизм.

2. Либо все-таки попытаться разгадать секрет.

И речь здесь не об одноименной книге, которая в свое время, будучи подкрепленной авторитетом Опры Уинфри, обещала миллионам узреть «Истину». Скорее, о простом и понятном объяснении: что же, черт возьми, такое происходит. Объяснение это должно быть достаточно крепким, чтобы в бурные времена на него можно было бы опереться. Ухватиться за него, дабы тебя не смыло в бездну все неистовее накатывающими волнами ужаса. Грубо говоря, если медиа — это сверхинтерфейс, то у него должен быть режим разработчика, который высветит реальное положение вещей.

О чем-то подобном говорил словенский поп-философ Славой Жижек, когда объяснял концепцию идеологии через метафору очков из фильма «Чужие среди нас»: наденешь их — и сразу увидишь истинную природу погруженной в рекламный морок окружающей действительности.

«Остров Эпштейна» и теории заговора

Так уж выходит, что в поисках таких «очков» люди обращаются к теориям заговора. Они действительно дают простые ответы, но проблема в том, что фундамент, на котором эти песочные замки объяснений строятся, зыбок, а значит — постоянно требует новых и новых подтверждений.

«Пицца-гейт», общество QAnon, «Лунный заговор» — очевидная абсурдность каждой из этих теорий старательно забрасывается «фактами» и выгораживается авторитетами медийных личностей, обладающих влиянием и даже властью. Часть из этих людей искренни в своем «прозрении», но многие намеренно используют конспирологию в корыстных интересах и борьбе за внимание аудитории и голоса избирателей. В этом отношении теории заговора стали частью мейнстрима, но, скорее, в качестве этакого жупела:

• адекватные сторонятся;

• наивные проглатывают «красную таблетку»;

• ушлые стравливают первых и вторых и получают свой гешефт.

Одни скептики посрамлены, другие скептики довольно потирают руки, потому что внезапно оказалось:

1. Замок теории заговора из песка строили не зря, и песок этот был все это время на вполне себе реальных частных островах, и вообще «мы вас предупреждали».

2. Официальный дискурс действительно врал и за ширмой действительно были кукловоды и даже кукловоды кукловодов.

3. действительно, «все — пропаганда». А если так, то нет теперь больше правильного и неправильного, истинного или ложного. По крайней мере, нет их в глазах и сознании тех, взял на себя роль этакого Фомы неверующего. Таких со временем будет становиться все больше.

По сути, это не просто капиталистический реализм — когда не спрятаться и не скрыться от вездесущей рыночной логики, которая решает за нас и лишает хоть какого-либо альтернативного образа будущего. Скорее, то, с чем мы столкнулись на примере дела Эпштейна — это капиталистический сюрреализм.

Эту концепцию использует писатель и исследователь культуры У. Дэвид Маркс, когда описывает магическое мышление, захватившее умы американцев, в том числе и самых продвинутых из них, двигающих глобальную технологическую индустрию в оцифрованный и автоматизированный рай. Такое мышление выражается в иррациональной вере в то, что мир вне тебя зависит от того, как ты о нем думаешь. Чтобы подтвердить это, ты постоянно ищешь знаки и послания.

Марксу, книга которого посвящена подведению итогов первой четверти XXI века, больше интересно, как эксплуатирующий магическое мышление скам стал основой американского этоса, и как так вышло, что мы стали предельно толерантны к антинаучной белиберде вроде астрологии.

Но я бы все-таки заострил эту мысль иначе: и теории заговора, и астрология именно потому и популярны, что в опыте того, кто их «потребляет», практически нет разницы между ними и чем-то, что навязывается как «достойное». Их апологет объяснял бы это как-то так: «Чем моя теория хуже проворовавшегося официального дискурса? Чем астрология хуже продавшейся корпорациям науки? Да, и там и там есть элемент обмана, но так он везде есть. А для решения каких-то повседневных проблем, например, снять стресс или не сойти с ума, что-то менее „достойное“ подходит даже лучше»

Ну и дальше выбор уже зависит от разных факторов, в том числе — доверия.

Что такое инфляция доверия и как она стала новой реальностью

Инфляция доверия очень неплохо уживается с инфляцией того, что раньше считалось табуированным и сакральным и что требовало как раз-таки того самого «производства согласия». Этим можно объяснить то, как быстро новостные сообщения о новой порции файлов Эпштейна теряют свой сенсационный дух.

В XX веке с его идеализацией прессы как четвертой власти именно моральная (а точнее, аморальная) сторона вопроса стала бы самым острым гвоздем, который бы массмедиа вбили в репутации участников чего-то подобного. Но, как оказалось, большее вовлечение приносят сардонические забавы вроде поиска в «библиотеке Эпштейна» селебрити и даже себя, построение новых теорий заговора и, конечно же, генерация мемесов и нейрослопа в промышленных масштабах.

Каким бы пугающим и отвратительным ни был подтекст, цифровая среда превращает его в лишь в повод для подпитывания брейнрот вселенной, где в горячечном хороводе сливаются сам Эпштейн, P. Diddy, Чарли Кирк, Дональд Трамп и другие медийные персонажи, а точнее — их образы, пустые оболочки, отдаленно напоминающие оригиналы. Это уже даже не капиталистический сюрреализм, а капиталистический гиперреализм: бодрийяровская антиутопия, в котором симуляции и симулякры подменили собой действительность.