Джиллиан Андерсон: «Я совершенно не согласна с новой этикой»

На экране и в жизни она испытывала восторг, ненависть, чувство вины, признательность, все виды любви — романтическую, материнскую, дочернюю, сестринскую, дружескую. И слоган сериала, прославившего ее, стал чем-то вроде кредо: «Истина где-то рядом»... Джиллиан Андерсон чувствует присутствие истины.

«Интересно, какой у нее рост?» Это первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я увидела, как она идет к столику в закрытом для нас китайском ресторане в лондонском Сити, где я жду ее. Нет, правда, какой же у нее рост? Мой — 160 см, а она вроде бы ниже меня. 156? 154? Определенно крошечная. Но какая-то... элегантно-крошечная.

В ней нет ничего от маленькой собачки, которая, как известно, до старости щенок. Она выглядит вполне на свой 51 год, и попытки омоложения незаметны. Как незаметен и ее истинный масштаб на экране: ее агент Скалли в «Секретных материалах», доктор Милберн в «Половом воспитании» и сама Маргарет Тэтчер в «Короне» — такие сильные характеры, такие яркие личности, что как-то не успеваешь задуматься о физических данных Джиллиан Андерсон.

Кроме, конечно, точеного англосаксонского профиля, идеального овала лица и необыкновенного цвета глаз — глубокого серого с карими веснушками по радужке.

Но теперь, когда она сидит передо мной с чашкой, как она выражается, «чисто английского чая» (сначала наливается молоко, и только потом собственно чай), я задумываюсь над ее миниатюрностью. Над преимуществами, которые она дает. О том, что, наверное, любой мужчина в ее обществе чувствует себя богатырем, а это большая фора для женщины и соблазн манипуляций.

В общем, я и решаю начать с вопроса, который сейчас пришел мне в голову. Хотя, возможно, женщина за 50 и мать троих детей, старшей из которых уже 26, имеет право ему удивиться.

Psychologies: Джиллиан, вы дважды побывали замужем, в третьем романе родились двое ваших сыновей. А теперь вы пребываете в счастливых отношениях уже 4 года...

Джиллиан Андерсон: Да, дольше, чем продлился каждый из моих браков.

Так вот, хочется у вас узнать — чем отношения в зрелом возрасте отличаются от предыдущих?

Ответ заключен в вопросе. Тем, что они зрелые. Тем, что ты уже точно знаешь, что тебе нужно от человека, и готов к тому, что ему будет что-то нужно от тебя. Когда я рассталась с отцом мальчиков (бизнесмен Марк Гриффитс, отец сыновей Андерсон — 14-летнего Оскара и 12-летнего Феликса. — Прим. ред.), один друг порекомендовал мне составить список того, что бы мне хотелось видеть в будущем партнере и что мне реально нужно увидеть в нем.

Второе не обсуждается. Первое — желательное, тут можно пойти на уступки. То есть если ты видишь, что человек не соответствует, например, трем пунктам из реального нужного, то отношения у вас быть могут, но счастливым ты в них не cтанешь. И знаете, составление этих списков очень мне помогло, когда я встретилась с Питером (Питер Морган — британский драматург и сценарист, шоураннер сериала «Корона» и партнер Андерсон. — Прим. ред.). И да, мы вместе 4 года.

Я страдала паническими атаками. На самом деле долгое время. С юности

И что у вас в списке обязательных нужд на первом месте?

Уважение к личному пространству каждого из нас — физическому и эмоциональному. Мне вообще нравится, что теперь в отношениях отступили какие-­то­ нормы, которые раньше было необходимо соблюдать. Например, мы с Питером не живем вместе. Наши встречи становятся чем-то особым, отношения освобождены от рутины. У нас есть выбор — когда быть вместе и на сколько времени расстаться.

Нет вопросов типа: о боже, а что, если мы разойдемся, как будем делить дом? И мне нравится, что я начинаю скучать по Питеру, если мы не видимся несколько дней. Кому в стандартном браке это знакомо? Но самое любопытное — это то блаженное чувство, которое я испытываю, когда в доме Питера вижу брюки с носками, брошенные на пол. Я спокойно переступаю через них, потому что это — ура! — не моя работа — что-то предпринимать по этому поводу.

А когда меня выбрали на роль Тэтчер в четвертом сезоне «Короны», мы сразу договорились о разделении и этого пространства: я не рецензирую сценарий, не высказываюсь по поводу того, как написана роль, а Питер не обсуждает мою игру. Я освободилась от обязательств, которые считаю искусственными, навязанными извне. От необязательных на самом деле обязательств.

Просто некоторое время вне отношений — несколько лет, пожалуй, а до этого я буквально переходила из партнерства в партнерство — сказались на мне благотворно: я поняла, в чем порочный паттерн отношений, в которые я вступала. Причем всегда — еще с колледжа, когда у меня была серьезная и долгая связь с женщиной. Этот паттерн не зависит даже от того, гетеросексуальны отношения или гомосексуальны.

И в моем случае он был как раз в том, что жизни наши полностью объединялись, создавалась пара-капсула, в которой я задыхалась. Иногда до панических атак.

Панических атак?

Ну да, я страдала паническими атаками. На самом деле долгое время. С юности. Иногда они возвращались, когда я была уже взрослой.

Вы знаете, чем они были вызваны?

Ну... У меня потрясающие мама и папа. Выдающиеся — и как родители, и как люди. Но очень решительные. Мне было два, когда из Мичигана мы переехали в Лондон, папа хотел учиться в Лондонской киношколе, у него теперь студия постпродакшна.

Я фактически выросла в Лондоне, а потом родители решительно вернулись в США, в Мичиган, в Гранд-Рэпидс. Приличный по масштабам город, но после Лондона мне он казался захолустным, медленным, закупоренным. А я была тинэйджером. И нужно было приспособиться к новому окружению, а сами знаете, как это непросто подростку.

Родились мои младшие брат и сестра, к ним ушло внимание мамы и папы. Все во мне противоречило окружающему миру. И теперь у меня была серьга в носу, волосы с головы я сбривала участками, анилиново-розовый «ирокез» — само собой. Тотальный нигилизм, все наркотики, которые можно было достать. Про исключительно черную одежду я уж и не говорю.

Я была панком. Слушала панк-рок, бросала вызов среде, в которую должна была, по идее, стараться влиться, — пошли вы все, я другая. Перед выпускным нас с приятелем арестовали — мы планировали залить эпоксидной смолой замочные скважины в школе, чтобы наутро никто не мог войти, ночной охранник нас поймал.

Мама мобилизовалась и убедила меня ходить к психотерапевту. И сработало: я почувствовала, что нахожу свой путь, что дело в том, что я не понимаю, куда двигаться, что я и кем себя вижу в будущем: просто черный туннель. Отсюда и панические атаки. Папа тогда предположил, что я могла бы стать актрисой. Теоретически.

Почему теоретически, вы не хотели?

Да нет, он лишь имел в виду, что человек, который так радикально относится к своей внешности, так безжалостно ее деформирует, настолько не боится стать вызывающе некрасивым с точки зрения принятой нормы, этот человек может перевоплощаться. Я пришла в любительский театр в нашем городе и сразу поняла: это оно.

Ты на сцене, пусть даже в крошечной роли, но на тебе сосредоточено внимание. Конечно, я хотела внимания больше, чем адаптации. Но все равно потом мне приходилось возвращаться к терапии. Во время работы над «Секретными материалами», например.

Джиллиан Андерсон: «Я совершенно не согласна с новой этикой»
«Секретные материалы», агент Скалли, (1993–2018), «Половое воспитание», Джин Милберн (2019 — настоящее время), «Корона», Маргарет Тэтчер, (2016 — настоящее время)

Но почему? Это же был ваш безусловный успех, первая значительная роль, слава...

Ну да, мне повезло, что Крис Картер (создатель сериала «Секретные материалы». — Прим. ред.) тогда настоял на том, чтобы Скалли сыграла я. Я готовилась к работе в театре, он интересовал меня больше, чем кино и тем более ТВ. И тут такая удача!

Сериалы тогда не были тем, чем стали теперь, — настоящим кино. Дэвид (Дэвид Духовны — партнер Андерсон по «Секретным материалам». — Прим. ред.) уже снялся с Брэдом Питтом в нашумевшей «Калифорнии», готовился к звездной кинокарьере и стал Малдером без всякого энтузиазма, а я наоборот: вау, да мой гонорар за год теперь больше, чем родители зарабатывают за 10!

Мне было 24 года. Я не была готова ни к тому напряжению, которого требовал сериал, ни к тому, что случилось позже. На съемках я познакомилась с Клайдом, он был ассистентом художника-постановщика (Клайд Клотц — первый муж Андерсон, отец ее дочери Пайпер. — Прим. ред.).

Мы поженились. В 26 родилась Пайпер. Сценаристам пришлось придумать похищение Скалли инопланетянами, чтобы оправдать мое отсутствие. Я вышла на работу через 10 дней после родов, но все равно им потребовалось переписать сценарий и я все равно сорвала график, он был очень жесткий — одна серия в восемь дней. И 24 серии за год, 16 часов в сутки.

Я разрывалась между Пайпер и съемками. Иногда мне казалось, что я опять в том черном туннеле, рыдала так, что гримеры по пять раз за смену восстанавливали грим, просто не могла остановиться. И я была предателем — тем, кто виноват в нарушениях графика, в переработках, в срыве плана. И к тому же я была толстой.

Чувство вины — из тех, что нас формируют. Его полезно переживать

Слушайте, но это же так понятно — у вас родился ребенок...

Вы прямо как моя дочь. Я тут недавно рассказывала Пайпер про то время — как испытывала чувство вины и перед ней, и перед группой: ее постоянно бросала и производство подвела. А она, современная девушка, сказала, что чувство вины нам навязывают архаические этические стандарты и от него надо безжалостно избавляться...

С этой новой этикой, диктующей, что чувство вины — навязанное, я совершенно не согласна. Конечно, я была виновата: нарушила контракт, предпочла ребенка, всех подвела. Но ведь это моя жизнь, я не хочу ею жертвовать ради сериала. Просто сошлись две правды: правда интересов сериала и моей жизни.

Да, так бывает. Несколько правд могут сталкиваться, но от этого каждая из них не перестает быть правдой. Принять это и значит стать взрослым. Как и трезво оценивать себя в ситуации — я и правда была толстой.

Тогда и все следующие годы работы в «Секретных материалах» я рвалась со съемок к дочке. А дочка провела полдетства в самолете как «ребенок без сопровождения взрослых», есть такая категория пассажиров, — летала либо к своему отцу, когда я уезжала на съемки, либо ко мне на съемки. В общем, тяжело все это было. Но все равно я считаю, что чувство вины — из тех, что нас формируют. Его полезно переживать.

Сцена первая

Джиллиан Андерсон не раз говорила, что стала актрисой, чтобы играть в театре. Ведь театр — это единое дыхание актера и зрителя, потому что каждый спектакль уникален и неповторим. Но триумфально реализовать это намерение удалось лишь в 2009-м. За роль Норы в «Кукольном доме» Генрика Ибсена она получила первую номинацию на премию имени Лоуренса Оливье, высшую британскую театральную награду, а роль Бланш Дюбуа в «Трамвае «Желание» принесла ей вторую. Этот спектакль в лондонском «Янг Вике» имел такой успех, что, во-первых, был перенесен на нью-йоркскую сцену, а во-вторых, вдохновил исполнительницу роли Бланш на режиссерский поступок. По заказанному ею сценарию Андерсон сделала короткометражку-приквел к пьесе Теннесси Уильямса. Снятый с одной точки и в одном интерьере 18-минутный «Отъезд» рассказывает о событиях, вынудивших Бланш уехать из родного города к сестре.

Джиллиан Андерсон: «Я совершенно не согласна с новой этикой»

И для своих детей вы не сделали бы исключение?

Я думала над этим — нужно ли оградить их от травмирующего опыта, стараться предупредить об ошибках, о поступках, о которых они наверняка пожалеют... Последние годы я переживаю это с Пайпер. Ей 26, но она так и не съехала из нашего дома — там есть полуподвал, мы там оборудовали ей квартирку. И так хочется, знаете ли, поруководить — с моей-то страстью к контролю. Но я держусь. Ее жизнь — ее жизнь.

И да, я не считаю, что нужно ограждать детей от болезненного опыта. Когда умирал мой брат, я ездила к нему, чтобы провести с ним его последние недели. И Пайпер, ей было 15, решила не ограничиваться скайпом и ездила со мной. О мальчиках речь не шла, они были слишком маленькие. Но Пайпер решила так. Она была близка с Аароном, ей нужно было с ним попрощаться. Тем более что...

Знаете, я не представляю более мирного, даже, можно сказать, счастливого ухода. Аарону было всего 30, он заканчивал диссертацию по психологии в Стэнфорде, и тут — рак мозга... Но он был убежденным буддистом и как-то полностью принял, что обречен. Да, для мамы, для отца, для всех нас это было трагедией. Но какой-то... у Аарона получилось убедить и нас принять неизбежность.

Это именно то, что важно и для меня в буддизме, — он убеждает тебя не протестовать против неизбежности. И речь не о бытовом смирении, а о глубинной мудрости — о том, чтобы не тратить силы на то, что преодолеть тебе неподвластно, а сосредоточиться на зависящем от тебя. А ведь такого рода выбор нам приходится делать каждый день.

Можете рассказать, какой выбор для вас был самым важным, судьбоносным?

Возвращение в Лондон, конечно. После двух десятилетий в США. Когда я закончила сниматься в основных сезонах «Cекретных материалов». Собралась и переехала с Пайпер в Лондон. Потому что осознала: мне всегда не хватало настоящего дома. Чувства, что вот я дома, у меня не было с 11 лет, с того момента, когда мы уехали из нашей нелепой квартирки в Хэррингее на севере Лондона... там санузел был во дворе, представляете?

У меня не было чувства дома ни в Гранд-Рэпидс у родителей, ни в Чикаго, ни в Нью-Йорке, ни в Лос-Анджелесе. Только когда я приезжала в Лондон. При этом не скажу, что я не люблю Америку. Люблю. В ней столько трогательного прямодушия...

Знаете, «Гусиный остров», это паб в Чикаго, где я работала официанткой после театральной школы, назвал одно свое пиво «Джиллиан». В честь меня. Раньше оно называлось «Бельгийский светлый эль», а теперь — «Джиллиан». Знак признания не хуже «Эмми» или «Золотого глобуса», правда?