«Шепчу в стену: „Началось…“»: честный рассказ о том, как это — быть единственной девушкой на корабле

1 октября

Ровно в пятнадцать ноль-ноль корпус корабля дрогнул и не спеша отделился от достроечной набережной. Воображаю первую сцену из «Бриллиантовой руки»: многопалубный лайнер уходит в круиз: заморские страны, средневековые города, лица всех оттенков кожи, шезлонг на палубе, лимонад со льдом, сувениры родным. Но это кино. В реальности наш корабль военный. Мы идем на север. Впереди ходовые, государственные испытания и контрольный выход. Затем корабль войдет в состав Военно-морского флота. В списке сдаточной команды мой номер тринадцать. Я — машинистка. Шесть дней в неделю по двенадцать часов я буду печатать документы.

Худая кнопка с каре-зелеными глазами и длинными темно-рыжими волосами. На мне голубая толстовка с белым геометрическим рисунком. В ней я как птенец в скорлупе — не видно, как напрягается спина под взглядами стоящих на палубе. «Зачем она здесь?» — вопрос не произносят вслух, но ионизирующее излучение со всех сторон пронизывает тело.

Хочется взлететь в небо разноцветными гроздьями праздничного салюта, но что-то наливает ноги тяжестью, будто в каждую ступню вставили по свинцовому грузилу. Поручень под ладонями горячий от солнца. Одной рукой сжимаю металл, другой тереблю непослушную прядку, выбившуюся из строгой прически под названием «кичка». Прядь скользит между пальцев и не дает сосредоточиться, разглядеть лица на берегу. Людей много. Для заводчан это праздник. Они провожают свое детище, в которое годами вкладывали силы.

Ребенок вырос, пора в свободное плавание. Расстояние до берега увеличивается. Лица становятся мельче, голоса тонут в ровном гуле двигателей. Буксиры медленно тянут нашу махину на широкое место Невы, разворачивают и выводят в Финский залив. Палуба пустеет. Поднимается ветер, становится прохладно. Но я приросла к палубе. Пальцы разжимаются не сразу. «Все будет хорошо, я справлюсь», — слышу свой голос, как чужой. Вдыхаю янтарную сладость корабельных сосен, перемешанную с холодным дыханием открытой воды, разворачиваюсь и иду к трапу.

Каюта расположилась на верхней палубе в центральном отсеке, где качка почти не ощущается. Восемь квадратных метров. Два платяных шкафа, два письменных стола с тумбочками и полками, две койки одна над другой. Моя — верхняя. При сильной качке придется пристегиваться ремнями, чтобы не свалиться. Умывальник с баком на двадцать литров питьевой воды. Плитка для приготовления еды. Иллюминатор с бронекрышкой. Корабельная трансляция, которую нельзя выключать. Первые ночи ее несмолкаемый шум будет мешать, но со временем я привыкну к командам дежурного по кораблю и жизни по расписанию.

Мы живем с Людой — моей начальницей. Ей чуть за пятьдесят. Короткая стрижка, химические локоны, настороженный взгляд, маленькие морщинистые руки. Она была в трех сдаточных командах и все знает о корабельных буднях. Мы виделись один раз на кратком инструктаже: «Бери с собой комплект одежды на все четыре сезона, на борту +25, подбери комфортную одежду, обязательно тапки на резиновой подошве. На довольствие вставать не будем, заработаем больше денег. Берем продукты. Давай решим, кто что возьмет».

С ней будет неспокойно. Ее настроение переменчиво, как питерская погода: то солнце, то дождь, то ветер. Сейчас Люда разбирает и раскладывает вещи. Присоединяюсь. Механические движения успокаивают. Думать не надо. Просто взять вещь, определить ей место и забыть.

Молчим.

Люда первой нарушает тишину:

— Расскажи о своей семье и о себе.

Я выпрямляюсь. Отвечаю заученно, будто наговариваю на диктофон:

— У меня хорошая семья. Папа — профессиональный фотограф, известный в музейных кругах, работает в Академии художеств. Мама — начальник цеха легкой одежды в Доме моды. Младшие сестра и брат. В детстве я много времени проводила с отцом. Папа часто брал меня на съемки в мастерские художников, скульпторов, в музеи, на писательские вечера. Для меня отец как компас для моряка.

Люда встряхивает кофту и удивленно спрашивает:

— А как ты попала на завод?.. С твоим окружением.

Она права. Логичнее было учиться на дневном в СПбГУ, вращаться в знакомой среде. Но что-то пошло не так.

2 октября

Накануне спать легли рано. Сказалось волнение последних дней. Сначала дату отплытия назначили на двадцать пятое сентября. Но осень стояла теплая, Нева обмелела, из-за большой осадки судно не проходило фарватер. Ждали прилива. Каждое утро я прощалась, а вечером возвращалась домой. Мама надеялась, что командировка сорвется. Поэтому, когда в обед я позвонила: «Мам, сегодня в пятнадцать отчаливаем», она не поверила. Я слышала в трубке ее растерянное молчание и чувствовала, что вот-вот разревусь.

Ночью плохо спала. Команды раздавались с назойливой частотой: «Первой смене построиться на левом шкафуте», «Первой смене заступить на дежурство», «Третьей смене от мест отойти», «Дежурному БЧ-4 подойти в центральный пост». Я пряталась под одеяло, закрывала уши подушкой, но голос проникал сквозь синтепон. В семь утра прозвучала команда «Подъем» и гимн России. Мы проснулись, постояли в небольшой очереди в туалет и душевую.

Со временем я стану просыпаться в шесть сорок пять, чтобы успеть раньше остальных. Позавтракали — чай, бутерброды, и спустились в пост. Пост находится на второй палубе в нашем отсеке — два трапа вниз. Под водой, поэтому иллюминаторов нет. Похож на квартиру-распашонку с тремя комнатами. В первую вход из коридора — шесть квадратных метров. В ней столы для работы с документами. Направо — архив документов, где хозяйничает Люда, а слева — моя каморка. Стол, привинченный к полу, электрическая пишущая машинка на резиновом коврике, кресло на колесиках.

В сильную качку я дурачилась: выезжала на стуле на середину помещения и каталась от стенки к стенке, подчиняясь крену корабля. Руки вцеплялись в подлокотники, но я была счастлива. Замечая это, Люда недовольно кричала: «Хватит баловаться, давай работай».

В первый день работы немного. Осматриваю корабль. Прохожу по коридорам, прикасаясь ладонью к холодным стенам. Запоминаю, где что находится: библиотека, камбуз, пекарня, спортивный зал, баня, бассейн, типография, медицинский блок.

Выхожу на открытую палубу. Стоим на рейде в Красной Горке. С одной стороны — Кронштадт, с другой — Ломоносов. Знакомые пейзажи. Помню, в детстве, когда не было дамбы, в Кронштадт ходил паром. Как-то классная руководительница повезла нас туда на экскурсию. Ноябрь. Ветер с порывами битого стекла, холодные струи дождя. Замерзли. Но палубу никто не покинул, смотрели на косматые буруны и приближающийся берег. А сейчас по-летнему тепло и солнечно, штиль.

Вдыхаю влажный воздух. Закрываю глаза. Защипало в носу. Хочется к маме. Обнять, ощущать, как ее рука гладит по голове. Время тянется тягучим, слегка засахаренным медом — вроде течет, а вроде и нет. Кажется, что в море уже неделю. Но прошли сутки.

Иду обратно в пост. Вижу, как матрос легко скатился по поручням, не касаясь ногами ступенек трапа. Надо повторить. Рванула вниз. Чуть не ударилась о ступеньки. Стою. Жду, когда еще кто-нибудь съедет. Ага, понятно — надо ноги держать уголком. Пробую еще раз. Лучше. Улыбаюсь собственному озорству. Через неделю тренировок буду съезжать по поручням не хуже матроса-трехлетки.

На обед щи. Поставили вариться утром. Закинули мясо и овощи в кастрюлю, налили воды и ушли. На корабле сто двадцать семь вольт, а плитка на двести двадцать. Все варится очень медленно. Щи получились как из печки: мясо томленое, бульон наваристый. А запах… Сладковатый пар тушеной капусты и моркови с нотами карамели. Пряный запах говядины, лаврового листа и душистого перца. Бедные соседи. Завидуют. Вспоминаю бабушкины супы и рисовую кашу с коричневой молочной пенкой из печки. Идея самостоятельно готовить удачна. Слышала утром недовольные обсуждения завтрака: каша недоварена и пересолена.

После обеда помогаю Люде разбирать папки с документами. Время летит быстро. На ужин жарим картошку с тушенкой. Вечером приходит Слепов.

С ним меня познакомил Сан Саныч еще на берегу:

— Вика, это Виктор Николаевич Слепов, старший строитель на корабле. Можешь обращаться к нему по любому поводу. Подскажет, поддержит, если надо.

И уже Слепову:

— Виктор, головой отвечаешь за девушку.

Слепову на вид около пятидесяти, среднего роста, непримечательная внешность. Типичный заводской инженер. Одет просто: рубашка, брюки, спецовка, каска. Немногословный, понятный, деревянный.

— Приятно познакомиться. Моя каюта по правому борту на первом ярусе, номер девятнадцать, внутренний телефон три-пять-пять-шесть. Если будут вопросы — звони.

Люда приходу Слепова обрадовалась, поставила чайник, достала печенье. Делятся впечатлениями первого дня. Виктор Николаевич рассказывает про планы испытаний на первую неделю: первая проверка всех систем и оборудования. Спрашивает, нужна ли помощь в посту. Я молчу, грею ладони о горячую кружку. Слепов допивает чай, робко глядит на Люду и, обращаясь ко мне, произносит:

— У тебя в скором времени начнутся большие проблемы. Ты уже примелькалась. Тебя оценили и запомнили. Запрещаю одной ходить после отбоя по кораблю, только со мной или с тем, кому я доверяю.

Я замираю. Жар идет не от кружки, а изнутри. Люда успокаивает:

— Да ладно, Виктор, не нагнетай. Смотри, как Вику напугал.

Вскоре он уходит. Лежу на койке, смотрю в потолок: «Он правду сказал или просто пугает». Но желания проверить нет. В десять звучит команда «Отбой». Засыпаю.

3 октября

Вечер. Сижу в каюте, жду Слепова, обещал прогулку. В полдесятого стук в дверь. Идем наверх. Тихий вечер. Солнце спряталось. На берегу зажглись огни. Сонная дремота. Вода вокруг черная и глубокая. Невольно задерживаю дыхание, глядя в темноту.

Все, кто не занят службой или работой, высыпали на верхнюю палубу и бродят туда-сюда. Двести пятьдесят метров в одну сторону, двести пятьдесят в другую. Напоминает променад маленького курортного городка. Собираются группками, обсуждают новости. С нами здороваются. Знакомимся. И идем дальше. Разговор со Слеповым не вяжется: пара фраз и неуютное молчание.

После прогулки — в душ. Тесный закуток, разделенный надвое: предбанник и душ. Кое-как стягиваю одежду, цепляю на крючки, втискиваюсь внутрь. Минута мучения с кранами и та самая температура — не обжигает и не леденит. Благодать. Струи бьют по плечам, смывая дневную тяжесть, и тело расслабляется. Вода с привкусом моря — опресненная. Делаю первое открытие — мыло в соленой воде не пенится и скользким комком убегает из рук. Открываю шампунь. Он взбивается в густую дурманящую пену — иланг-иланг и пачули.

Вдруг спину обжигает. Вскрикиваю и отпрыгиваю на территорию предбанника. Мокрая, в мыльной шапке. Из душа хлещет кипяток. Выкручиваю кран с холодной водой. Бесполезно. За переборкой раздается взрыв хохота, целый хор матросских голосов. Из крана пропадает и горячая вода. Я — мыльный памятник самой себе. Не понимаю — смеяться или плакать. Хочется орать, как инженер Щукин из «Двенадцати стульев»: «Дворник!» Терпеливо жду, когда матросы одумаются и включат воду. Слышу грозный окрик старшего по званию. Но спасительный Бендер не появляется.

Шутники исчезают, а вместе с ними и надежда на воду. Одеваюсь и, оставляя за собой мыльный след, возвращаюсь в каюту. Люда заливается смехом, слушая мою одиссею. Помогает промыть густые волосы, поливая из чайника. Мокрым полотенцем оттираю пену с тела. Злюсь и хохочу одновременно. Душевая после отбоя отменяется.

Перед сном составляю словарик уже знакомых терминов.

Ют — это корма, шкафут — один трап наверх от юта, различают по бортам — левый и правый. На юте вертолетная палуба.

Бак — это площадка в носу, там находятся шахты с ракетами. Один трап наверх от бака — нос.

Внутри корабля коридоры, тамбуры, отсеки.

Отсеков восемнадцать. Отсек — это часть корабля, которая в случае затопления становится автономной. Переборки наглухо закрываются и не дают воде проникнуть. В отсеке есть все необходимое для жизнеобеспечения. Палубы тоже перекрываются.

Вверх от верхней палубы — ярусы, их восемь, вниз — палубы по возрастанию от первой до шестой.

Каюты нечетные — по правому борту, четные — по левому.

Мы живем в девятом отсеке в двадцать втором коридоре, в сорок восьмой каюте на верхней палубе.

Пол — палуба.

Стенки — переборки.

Окно — иллюминатор.

Дверь — броняха.

По палубе и переборкам ползают танки — тараканы.

В воздухе летают вертолеты — мухи.

Но живности до Североморска на корабле не будет.

Ручка уверенно скользит по бумаге. Становится спокойно — хоть что-то подвластно мне в этом железном мире.

4 октября

Утром произошел странный случай — пропал матрос. Объявили тревогу и три часа искали его по всему кораблю. Не нашли. Годковщина на корабле есть. Некоторые матросы ходят с синяками и ссадинами. Стараюсь не смотреть. Жалко их. Переживаю за мальчика. Надеюсь, он жив.

В обед гуляю. Залив светится. Солнечные зайчики отражаются в набегающей трехбалльной волне. Воздух такой прозрачный, что вдали различим остров Гогланд. На палубе знакомлюсь с матросом Лешей. Он выбрасывает мусор. Расспрашиваю о службе. На флоте третий год. Жил в Гатчине. Работает в пекарне. Обещает по утрам приносить горячий свежевыпеченный хлеб.

Вечером начинается моросящий дождь. Сижу у иллюминатора. Смотрю, как капли стекают по стеклу. Вожу по ним пальцем с внутренней стороны.

5 октября

Суббота. Пятый день пребывания на корабле. Леша принес хлеб. Горячий. Корочка, как надежный щит для белого невесомого мякиша. Намазываю маминым малиновым вареньем. Люда одобрительно: «Правильное знакомство».

Работаем, как в обычный день. Строители принесли слухи, что, возможно, придется вернуться на завод — что-то сломалось. Двойственные чувства. С одной стороны, хочу вернуться, с другой — здесь не так плохо.

На корабле я единственная машинистка. Пишущие машинки у многих, но проще поручить работу мне. Основной работы мало, беру халтуру. Расплачиваются шоколадом. В местном ларьке два вида плиток: горький и молочный с орехами. Ровные ряды шоколада заполняют треть ящика письменного стола. Прошу приносить не сладкое. Так в нашем меню появляются банки соленых домашних огурцов, сало, копченая колбаса. Народ запасся основательно, не то что мы с Людой крупой, макаронами, корнеплодами и консервами.

Научилась разбирать любой почерк. Иногда просят расшифровать: «Вика, посмотри, что я тут написал?» Вспоминаю первый рабочий день на заводе. Данилыч дал что-то напечатать. Целый час пыталась расшифровать его каракули — угадал все буквы, не смог составить слово. Помогала Галина Александровна. Как она там? Скучаю.

Телефонный звонок. Резкий, требовательный. Беру трубку черного дискового аппарата. Молчание. Гудки. Сброс. Кладу трубку — снова звонок. И так раз за разом. Игра продолжается в течение десяти минут. Люда бесится и выдергивает шнур из розетки. Едим в тишине. На ужин гречка с мясом.

Залезаю наверх с записками. Открываю первую: обнаженная длинноволосая девушка сидит спиной и смотрит вдаль. Нарисована шариковой ручкой. У художника талант. Кажется, что мгновение, и девушка обернется. Увижу ее глаза. Внизу надпись: «Вика, ждет своего принца». Вторая записка лаконична: «Ты очень красивая. Давай познакомимся».