Валентин Серов «Одиссей и Навсикая», 1910
Что отличает взгляд юнгианского психолога от любого другого — это внимание к многогранности внутреннего мира. Мы можем начать беседу с описания ресторана, в котором пообедал клиент, перейти на впечатления, а это уже не внешний, а внутренний мир, на значимость этих впечатлений в жизни клиента, в его прошлом или для его будущего. Мы можем говорить об ассоциациях и все шире исследовать эту внутреннюю карту.
Когда мы говорим о символах и архетипах, мы уже выходим за пределы индивида, мы говорим о его связи с коллективным бессознательным. И тогда древний миф перестает быть просто историей. Он становится сновидением, которое человечество рассказывает само себе. Одиссей — не персонаж, а фигура, которую мы донашиваем в своей психике, каждый раз заново.
Именно поэтому Гомер актуален спустя тысячелетия: мы не читаем его — мы узнаем в нем себя
Подобно тому как клиент описывает ресторан, Гомер описывает Одиссея. Но психологу важно не меню и интерьер, а послевкусие — что остается в душе, когда рассказ закончен. Какой осадок остается после знакомства с Одиссеем? Хитрость? Тоска? Стыд? Вот что нас поведет дальше.
Предлагаю вам посмотреть на Одиссея глазами юнгианского психолога. Но сначала давайте договоримся: Одиссей — литературный герой. Автор узнал о нем и отдал ему часть места в сознании, хотя большую часть любой предмет занимает в бессознательном. Гомер наделил его хитростью, ловкостью, проворством, но образ не исчерпывается этим: он живет в связях с теми, кто его любит и теми, кто ненавидит, сопровождает и наставляет.
За каждой из этих фигур — часть фантазии автора, осознанная или нет. Можно сказать так: все персонажи — это части личности автора. И если мы принимаем этот взгляд, то каждое чудовище, каждая богиня, каждый спутник, погибший по пути, — это не просто эпизод эпоса
Это голоса внутри самого Гомера, а значит — и внутри нас, слушателей
Встреча с циклопом — встреча с собственной необузданной яростью. Плен у Калипсо — прикосновение к желанию раствориться в блаженстве и забыть о времени. Сирены — зов того, что мы не хотим слышать, но тянет слушать. Гомер не изобретал этих существ — он их вспоминал из глубин, куда мы редко заглядываем.
Давайте вспомним: Одиссей, хитрый царь Итаки, в 10-летней изнуряющей войне предлагает построить троянского коня и берет неприступную Трою хитростью. Сослуживцы его уважают, он отправляется домой. Разве не возникает у нас восхищения людьми, ловко обращающимися с обстоятельствами в свою пользу? Именно таких людей мы называем находчивыми, но есть и у таких людей другие стороны.
Одиссей хитер — но хитрость не спасает его от гордыни. Она спасает от чудовищ, но бессильна перед его собственным «Я», которое требует признания. Юнг бы сказал: Эго, слишком восхвалившее свои качества, перестает слышать Самость. Одиссей слышит свой ум, не душу — и именно это ведет его к ошибке.
Что будет с этим героем, если столкнуть его с первобытным монстром? Как настолько ловкий человек справится с грубой силой — спрашивает себя Гомер. Ослепив циклопа, наверняка он захочет заявить о себе. Гомер не только предсказывает историю, он достает своего героя из бесконечного. Эта история — рассуждение Гомера о тщеславии и его последствиях. При встрече Одиссей говорит Полифему: «Меня зовут Никто». Но после победы называет свое имя и родной город, что и приводит к проклятию от отца ослепленного Полифема — Посейдона. Незрелость героя обрекает его на многолетние странствия по морям.
Здесь Гомер закладывает ключевой юнгианский паттерн: победа над Тенью не освобождает, если Эго требует триумфа
Одиссей мог бы уйти безымянным — и избежать гнева бога. Но он называет себя. Ему нужно, чтобы чудовище знало, кто его победил. Так Эго получает возможность утвердиться, а не измениться, что важно для первой половины жизни, но контрпродуктивно для второй, в которую и входит Одиссей.
Мы бы могли рассуждать и о том, какое место в психике Гомера занимает огромный монстр, сидящий в пещере, глупый, голодный и злой, и знакомы ли мы со своим циклопом, смотрящим на вещи единственным глазом… Но все же давайте пока что смотреть двумя глазами.
Посмотрим на женщину, не менее героическую. Пенелопа, готовая ждать и сохранять преданность, ведет свою борьбу — в Итаке, среди женихов, которые осадили замок. Гомер выстраивает параллель: одна часть души заперта в замке и ткет, распуская ткань по ночам, словно меняя надежду на отчаяние, другая проходит сквозь огонь и воду в стремлении попасть в родной дом.
Мужское и женское начало в юнгианской психотерапии мы понимаем как аниму и анимус. Суть терапии заключается в узнавании своих частей, понимании их, что и способствует развитию целостной личности. Женское начало, сохраняющее целостность, и мужское, устремленное к действию.
Их встреча невозможна через победу — она возможна только через признание. Не через завоевание, а через узнавание
И здесь Гомер оказывается тоньше, чем многие психологи: он знает, что мужское и женское в душе не сливаются в экстазе — они сходятся в точке, где ни один не главный. Одиссей не приходит как царь, он приходит как нищий. Пенелопа не бросается в объятия, она проверяет. Встреча происходит, когда оба сбрасывают роли: он — героя, она — ожидающей.
Одиссей побеждает своих конкурентов выстрелом из лука и убивает их в бою, но это не финал. Это кульминация Анимуса — акт мужской силы, который вершит правосудие. Настоящий финал происходит позже, потому что Пенелопа не узнает его по выстрелу. Она не падает в объятия победителя. Она ставит последнее испытание — и оно не имеет отношения к войне.
Пенелопа признает его не по силе — она проверяет знание тайны о ложе из оливкового ствола. Узнавание случается там, где воинская доблесть бессильна и остается только общая память. Оливковый ствол, врытый в землю, вокруг которого они когда-то построили свое ложе, — это символ, который невозможно разрушить мечом. Его можно только помнить.
Пенелопа проверяет не силу Одиссея, а его способность хранить общее прошлое
И когда он описывает это ложе, она узнает его не как царя, а как человека, который был с ней до войны, до славы, до всех его странствий. Это момент, где Эго и Анима встречаются не в борьбе, а в памяти.
И в этом, наверное, главный ответ на вопрос, который мы задали в начале: какой осадок оставляет знакомство с Одиссеем?
Если вы хотите узнать, насколько Кристоферу Нолану удалась экранизация гомеровской поэмы и какие акценты расставил американский режиссер, прочитайте нашу статью «''Увидеть чудовищное в себе'': психологический разбор ''Одиссеи'' — главного фильма 2026 года».
