Я тревожный человек, но смерти как таковой не боюсь: когда-нибудь она все равно случится. Наверное, если бы это произошло прямо сейчас, я бы сильно расстроилась — у меня столько всего запланировано, что смерть была бы очень некстати.
Мои бабушки и дедушка ушли, когда им было под восемьдесят. Они прожили долгую и хорошую жизнь, и эта мысль помогла мне принять их уход. Я думала, что в принципе отношусь к смерти спокойно и философски.
А потом я оказалась в Варанаси. Этот город считается священным, и многие индуисты приезжают сюда провести последние дни жизни. По их вере, смерть в этом городе и кремация на берегу Ганга помогают достичь мокши, то есть освобождения из цикла перерождений.
Во второй половине мая 2026 года мы снимали здесь выпуск одного телепроекта. Я помогала готовить погребальный костер на гхате Маникарника, оставалась рядом во время кремации, а потом мы поехали в хоспис, где живут люди, приехавшие сюда умирать.
Рассуждать о смерти, сидя дома, оказалось гораздо проще, чем стоять рядом с погребальным костром. Мои взгляды эта поездка не перевернула, но какие-то вещи я теперь воспринимаю иначе.
1. Психика защищает нас дольше, чем мы думаем
Первые часы на гхате я чувствовала себя на удивление спокойно. Самым тяжелым оказалось физическое состояние: стояла жара под 46 градусов, от костров шел сильный жар, к полудню у меня началась мигрень. Режиссер в какой-то момент даже попросил меня: «Оль, дай больше эмоций, ты слишком философски ко всему относишься».
А я спокойно складывала дрова для погребального костра и разговаривала с родственниками. Вокруг все вели себя буднично, все понимали, что происходит, и мне тоже казалось, что все в порядке.
По-настоящему происходящее дошло до меня позже, когда нужно было пройти к реке по пеплу. В тапочки попадали мелкие кости, под ногами я видела зубы и протезы. Потом мы снимали людей, которые промывают пепел в реке в поисках золотых колец и украшений, за моей спиной пронесли еще одно тело, и тогда меня начало мутить. Дальше все происходящее стало казаться сном, который видишь при высокой температуре.
Сейчас, спустя несколько месяцев, я понимаю, что так мой мозг отказывался верить в происходящее. Когда меня спрашивают про Варанаси между делом, я отвечаю спокойно: «Да, жгла бабушку, да, видела кости». Но стоит начать вспоминать подробности, и мне становится жутко.
2. Спокойное отношение к смерти не означает отсутствие горя
На похоронах здесь тоже плачут, но сдерживают себя: местные объяснили мне, что сильные слезы не приветствуются. Рядом со мной стоял мужчина, у которого умерла мама. Он смотрел на ее погребальный костер и довольно спокойно со мной разговаривал, хотя было видно, как ему тяжело. Я почувствовала уважение: эти люди глубоко верующие, и вера помогает им справляться со своими чувствами.
Для них у костра лежит только тело, а с душой они уже попрощались. Еще я услышала мысль, которая совпала с тем, что я думала и раньше: когда мы плачем по умершему, мы во многом оплакиваем и свою потерю — то, как нам будет не хватать этого человека.
И все же горе остается горем. Я была для этой семьи чужим человеком и ничем не могла помочь. Но и родные, стоявшие рядом с ним, не могли помочь ни ему, ни себе. Каждый был одинок в своем горе.
Детей здесь не кремируют, их отпускают в реку. Когда я увидела маленькое тело, плывущее по Гангу, сохранять стабильность в рассуждениях стало невозможно. Это горе другого порядка, и я не представляю, как с ним живут. Для себя я поняла, что можно спокойно принимать смерть как часть жизни и при этом оказаться совершенно не готовой к конкретной потере.
3. Пока близкие рядом, мы редко понимаем, как это ценно
Одной из наших съемочных локаций был хоспис для тех, кто приехал в Варанаси провести последние дни. Снаружи мчались и сигналили байки, бродили коровы, кто-то предлагал чай. А за воротами была тишина и пустой двор с пальмами. В комнате, где мы снимали, лежала женщина лет девяноста. Говорить она уже не могла, дышала с трудом. Мы разговаривали с ее дочерью, но из-за трудностей перевода беседа вышла формальной.
А в конце дочь подошла к маме и стала гладить ее по голове, поправлять волосы. В этот момент я расплакалась. Я представила, что когда-нибудь окажусь на ее месте, рядом со своей пожилой мамой, и ничего уже нельзя будет сделать. Останется только держать ее за руку, чувствовать легкое сжимание в ответ, обнимать, расчесывать волосы.
Мои родители живут в Приднестровье, я приезжаю к ним раз в полгода на месяц. Каждый раз, уезжая, я боюсь, что с кем-то из близких мы видимся в последний раз. Дома я очень ценю каждый час, проведенный с ними, а в Москве, в суете, могу забыть позвонить или написать. После хосписа мне захотелось написать всем, кого я люблю, что я их люблю.
4. Чужие традиции кажутся странными, пока не посмотришь на свои со стороны
Когда я рассказываю о Варанаси, некоторые знакомые реагируют резко: «Как можно так обращаться с умершими?» Я каждый раз думаю, что для индийцев — это норма, в которой они выросли. Если бы человек оттуда попал на наши похороны, где все в черном, тело опускают глубоко в землю, все плачут, а потом едят кутью, ему это тоже показалось бы странным. Любая нормальность, если смотреть на нее чужими глазами, выглядит непривычно.
С этим связано еще одно наблюдение. Вернувшись, я почувствовала себя немного одинокой со своими мыслями. Друзья и родные слушали мои рассказы в шоке, многим было тяжело это слышать, и я видела, что не все готовы принять то, как я теперь об этом говорю. Я поняла, что до Индии была другой, просто уже не помню, какой именно.
5. Встреча со смертью заставляет думать о том, как я живу сейчас
После Варанаси я думала: «Больше не буду тревожиться и беспокоиться. Все это мирская суета. И вообще надо иначе жить». Но через пару недель после возвращения меня затянула привычная жизнь: надо выложить афиши, скоро концерты, туда сходить, с тем увидеться, этому не забыть ответить. И вот я уже снова переживаю из-за вещей, которые на берегу Ганга показались бы мне неважными.
И все же после Индии что-то во мне изменилось навсегда. Я стала проще относиться к мелочам: посадила пятно на футболку, ну и ладно, куплю другую. И я поняла, что жить с постоянной мыслью о смерти невозможно, да и не хочется. Достаточно иногда вспоминать, что жизнь не бесконечна.
Наверное, из-за тревожности у меня иногда появляется такая мысль: а что, если я завтра умру? И становится ужасно обидно представить, что последний день я пролежала дома, расстраиваясь из-за какой-нибудь ерунды. Как будто душа вылетит из тела, посмотрит на меня и скажет: «Оль, ну ты чего? Ты же могла пойти погулять, съесть любимое шоколадное мороженое с клубникой, заказать роллы». И тогда я встаю, одеваюсь и иду гулять.
Вместо вывода
Варанаси не избавил меня от страха потерять близких, этот страх никуда не делся. Но мое спокойное отношение к собственной смерти скорее укрепилось после того, как я увидела ее совсем близко, как обычную, хоть тяжелую и грустную, часть жизни. Если вы боитесь смерти, возможно, вам поможет взгляд культуры, где о ней говорят открыто. А мне после этих воспоминаний первым делом захотелось позвонить маме. Что я сейчас и сделаю.
