«Бессмысленно ждать то, чему не суждено случиться»: что чувствуют ужасные дочери плохих матерей

— Мама, почему ты меня не любишь? Я постоянно задаю себе этот вопрос. Почему ты отворачиваешься от меня? Почему? Что со мной не так?

— Все с тобой в порядке! В порядке!

— Ты всегда думала, что со мной что-то не так. Всегда!

— Неправда.

— Боже мой! Как подумаю обо всем на что я пошла ради твоей любви. На что я пошла!

(Мать дает дочери пощечину.)

— Прости меня, мама. Не знаю, что на меня нашло, не знаю, почему я так с тобой заговорила. Я знаю, ты никогда не думала, что со мной что-то не так.

— Нет, никогда.

Этот диалог взят из фильма «Марни» (1964) Альфреда Хичкока, но с большой долей вероятности можно сказать, что более или менее похожий разговор (без излишней кинематографичности и ненужной пощечины) состоялся и у некоторых дочерей, упоминаемых в книге.

В фильме диалог состоялся, когда Марни (Типпи Хедрен) приходит в гости к своей матери (Луиз Лэтэм). Там, наблюдая, с какой нежностью мать обращается со своей воспитанницей (женщина испекла для нее торт), Марни взрывается от ревности, и между матерью и дочерью происходит то самое столкновение. На тот момент главной героине около тридцати лет.

В «Марни» собраны все клише о напряженных материнско-дочерних отношениях: от неоднократно упомянутого закона молчания (делать вид, что ничего не происходит, избегать сути проблемы, когда очевидно, что что-то подрывает отношения) до матери, искупающей грехи посредством собственной дочери, доводя до максимальной степени идею межпоколенческой передачи («Я пообещала себе, что воспитаю тебя по-другому. Достойной»). По ходу фильма зритель сталкивается со всеми штампами того психоанализа, из которого Хичкок извлек так много пользы (и, кроме всего прочего, ловко обходя кодекс Хейса): детская регрессия, психолог-любитель, глубоко укоренившаяся травма, сексуальный блок…

Но самое интересное в этом диалоге — точность, с которой режиссер иллюстрирует тоску по матери, так тесно связанную с чувством вины: со мной что-то не так, и именно поэтому моя мать меня не любит. Или, по крайней мере, не любит меня так, как я того хочу, но я должна пытаться, должна надеяться, потому что однажды эта любовь будет мне дана.

Стремление, которое, кажется, будет существовать, несмотря на расстояние, годы, разлуку и другие жизненные перипетии, и которое станет гарантией дочернего подчинения иерархическому порядку без срока давности. В ситуациях, похожих на те, что описаны в книге, может произойти так, что «культурно идеализированные отношения матери и дочери важнее реальности. Если этот симбиоз не возник в детстве, то, став взрослыми, мы будем нуждаться в нем больше, чем те женщины, у которых он был».

Тоска

«Чего она ожидала от воссоединения после семи лет? Чего ожидала я? Мы никогда не теряем надежды? Никогда не перестаем быть матерью и дочерью?» Эта строка взята из «Осенней сонаты» (Ингмар Бергман, 1978) — фильма, обязательного к просмотру. Но будьте осторожны! Бергман использует скальпель, чтобы вскрыть конфликтные отношения между матерью и дочерью. Вам будет негде укрыться. Фильм вас уничтожит. В буквальном смысле.

В этой картине — напряженном и безжалостном диалоге матери (Ингрид Бергман) и дочери (Лив Ульман), состоявшемся после многих лет разлуки и недопонимания — сжато изложены практически все темы, затронутые в этой книге. Контролирующая и вмешивающаяся мать, соперничество и ревность, страх перед мнением родительницы, ужас перед старостью, вина и упреки. Мать, которая отказывается от материнства, чтобы быть женщиной. Слишком критичная и требовательная. Дочь, вынужденная заполнять пробелы, оставленные родителями. Ребенок, вынужденный повзрослеть, который из-за недостатка материнской любви в детстве чувствует, что его никто и никогда не полюбит.

Запрет на ненависть к матери, превратившийся в тревогу по отношению к самой себе, унаследованные раны и травмы, вызванные еще более крупной проблемой, неправильно понятая любовь, невозможность разорвать пуповину, наследие материнских неудач и несчастий.

И самое главное, Бергман блестяще передает то, что часто упускается из виду, когда речь идет об отношениях матери и ребенка: страх. Но не тот, который был представлен в нашей книге в различных формах и вариациях. Нет. Это совсем другой страх. Паника, которую мать испытывает по отношению к собственной дочери. Страх быть матерью.

Таким образом, «эмоционально искалеченная» — как дочь описывает свою мать в фильме — ответит на череду упреков дочери признанием без оправданий: «Я хотела любить тебя, но не могла. Я боялась твоих требований. Не хотела быть твоей матерью. Я хотела, чтобы ты знала, что я, как и ты, была беззащитной. Я была инфантильной эгоисткой». Две напуганные женщины. Одна боится быть дочерью, а другая — матерью. Одна из них боится свою родительницу. Другая в ужасе от собственного ребенка. Плохие матери и ужасные дочери. Душераздирающе.

По словам Гонсалес де Чавес, у материнства есть и темная сторона. И она может напугать. Сильно. «Некоторые женщины чувствуют, что эта огромная ответственность наполняет их тревогой и страхом, так как их угнетает мысль, что другой человек полностью от них зависим. А это свидетельствует о том, что в них все еще теплится желание чувствовать себя больше дочерьми, нежели матерями».

Откуда берется это стремление вновь и вновь возвращаться в прошлое в поиске утешения, которое мы, скорее всего, никогда не найдем? Почему мы никак не можем принять правду? Где источник печали, которой, кажется, нет конца? Почему даже в довольно травматичных отношениях мы продолжаем говорить о любви, которую испытываем?

По мнению Фрайдей, это отголоски детства. С одной стороны, это воспоминания девочки, которая была совершенно неспособна принять тот факт, что женщина, которую она иногда воспринимала как «плохую мать», была также и ее настоящей матерью. Мы не смогли в детстве признать эти зачатки ненависти, и теперь они проявляются во всех с трудом подавляемых чувствах враждебности. Мы пытаемся отогнать от себя эти ужасные мысли. Не хотим причинять своим матерям боль.

С другой стороны, существует вероятность, что та дочь, которая в детстве не получила всей той ожидаемой любви, в которой нуждалась, столкнется с серьезными трудностями, когда наступит время покинуть семейный дом и стать независимым человеком. Это пробел, который невозможно заполнить. «Мать, которая так и не дала нам своего полного одобрения, навсегда связывает нас. Мы продолжим искать ее одобрения, потому что никогда не перестанем верить, что однажды, пусть даже один единственный раз, если мы сделаем что-то правильно, она будет нами восхищаться».

Пытаясь разгадать тайну, Фрайдей добавляет: «Поскольку мать не чувствует себя отделенной от нас, она рассматривает наши даже самые незначительные недостатки как свои собственные. Когда что-то пойдет не так, она скажет: „Как ты могла так со мной поступить? Что подумают наши соседи?“ Наши желания, чувства, действия и даже неудачи нам не принадлежат».

Фрайдей завершает тему, предупреждая, что наше опасение увидеть в матерях то, что нам не нравится, может в конечном итоге привести к вынужденной сентиментальности. Мы подавляем враждебность, пытаясь понять и простить, отказывая себе в главном, лишь бы защитить их. Мы мечемся между яростью и раскаянием, и неизбежное столкновение приводит к еще одной попытке примирения. Ровно до следующей ссоры.

Это своего рода эмоциональные качели, которые, если не вдаваться в подробности, кажутся не лучшим способом взаимодействия, будь то наша мать или любое другое существо в галактике. И прежде всего, мы имеем дело с аномально гибкой структурой, которая всегда возвращается в исходную точку. Она гнется, наклоняется, кажется, вот-вот сломается, но этого не происходит.

Чудесным образом она восстанавливается, словно ничего не произошло, возвращая нас в начало — туда, где мы не хотим быть. Туда, где начались разногласия, где все заканчивается конфронтацией. Туда, откуда нам хотелось бы сбежать. Где мы продолжаем надеяться, что в следующий раз все изменится. Что каркас наконец-то сломается! Но этого не происходит. Потому что в глубине души сама мысль об этом ужасает нас.