«Как понять, чего я хочу»: кому на самом деле принадлежат наши желания

Когда культура предлагает нам определенный способ ставить вопрос о себе, вполне ожидаемыми становятся и сами вопросы:

• Как найти собственное желание, отдельное от желаний других?

• Как научиться говорить «нет» и выбирать себя?

• Как перестать выполнять чужие требования и обратить внимание на собственные потребности?

Одновременно с разных сторон к нам обращаются с противоположными по содержанию предписаниями:

• «Выбирай себя» — «Не забывай о тех, кто на тебя рассчитывает».

• «Не живи чужими ожиданиями» — «Не подводи близких».

По содержанию эти требования различаются, а часто и вовсе противоположны. Но по отношению к адресату они занимают одну и ту же позицию, а именно сообщают ему, как следует правильно распорядиться собой. Само предписание «выбирать себя» от этого не перестает быть предписанием.

Даже если предписание соответствует тому, что мы привыкли называть собственными ценностями, происхождение и место этих ценностей в наших решениях едва ли нам вполне прозрачны. Почему одни из них мы называем своими, а другие считаем навязанными?

Популярно-психологический язык добавляет к таким требованиям и санкции за их неисполнение. Тот, кто не сумел правильно «выбрать себя», легко оказывается описанным как незрелый, зависимый или неспособный к самореализации, а его жизнь — трагедия, ибо была прожита не в согласии с собой.

Получается довольно странная картина: другой требует от нас перестать ориентироваться на требования другого.

Поэтому я предлагаю поставить вопрос несколько иначе. Почему мы считаем, что действию должно предшествовать различение своего и чужого желания? И бывает ли чистое свое желание без примеси другого? Начнем со второго вопроса.

Самодетерминация: между внешним и внутренним

Но перед этим переведем вопрос на язык научной психологии. Теория самодетерминации исследует мотивацию и формы регуляции поведения. В ее рамках спросим: как соотносятся происхождение мотива и автономность поступка? Делает ли внешний источник мотивацию чужой, а внутренний — своей?

Один из ответов предлагает входящая в нее Organismic Integration Theory: она рассматривает, как нормы социальной среды усваиваются и становятся частью саморегуляции.

Представим студента. Если он учится из-за угрозы наказания или ради вознаграждения, это внешняя регуляция. Родители перестают следить за ним, но он продолжает учиться из-за стыда и страха оказаться ничтожеством. Так выглядит интроецированная регуляция. Требование усвоено, но при этом действует как давление.

Однако ясность различия легко переоценить. Студент может сказать: «Мне важно быть хорошим сыном. Если я разочарую родителей, я буду считать себя ничтожеством». Здесь признанная ценность соседствует с внутренним давлением, где родительское признание стало целью, но самоуважение зависит от соответствия ожиданиям.

Мотивы могут сосуществовать, например, образование важно человеку, он боится разочаровать родителей и вместе с тем получает удовольствие от обучения. Такие формы регуляции описывают разные основания одного действия.

Граница между идентификацией и интроекцией проходит через то, переживается ли мотивация как добровольно принятая или как внутреннее «должен». Но отдельное объяснение не всегда позволяет ее увидеть, потому что норма, поддерживаемая стыдом, может искренне называться собственной ценностью.

Таким образом, теория самодетерминации усложняет оппозицию внешнего и внутреннего, но не устраняет проблему. Социальное происхождение ценности не делает ее чужой, а ее переживание как своей не доказывает ее автономности. Теория описывает регуляцию поведения, но не принадлежность желания.

Ибо желание не обязано совпадать с целью поступка или объяснением, которое человек способен ему дать. Мы можем понять, как регулируется поведение, и все еще не знать, что означает «мое желание».

Экстимность

Теория самодетерминации усложняет различие внешнего и внутреннего, но сохраняет исходную топографию: нормы приходят извне и посредством интернализации становятся частью саморегуляции. Граница проницаема, однако по-прежнему разделяет две области.

В работе «Экстимность» Жак-Ален Миллер предлагает иной подход к определению внешнего и внутреннего. Экстимность указывает на то, что самое интимное уже обладает качеством внешнего. Миллер вспоминает формулу Августина interior intimo meo — «более внутренний, чем самое внутреннее во мне». Экстимное — не противоположность интимного и не их смешение, но чужеродность в сердцевине того, что субъект переживает как наиболее свое.

Миллер сближает экстимность с бессознательным. И все же бессознательное у него — не скрытая область психики, как его понимают в популярной манере. Оно дает о себе знать в оговорках, симптомах и повторениях — разрозненных эффектах, которые не складываются в прозрачное знание человека о себе. Субъект встречает нечто неузнаваемое в собственной речи.

Это место, относительно которого означающие получают силу обращения, требования, знания или признания. Другой не является одним внешним персонажем, одинаковым для всех, он получает определенность только в отношении к субъекту.

Сам субъект также не представляет собой готовую сущность, которая сначала существует сама по себе, а затем попадает в поле означающих. Согласно формуле Лакана, означающее представляет субъекта для другого означающего. Субъект возникает как эффект этой связи там, где ни одно означающее не способно представить его полностью. Поэтому его нельзя собрать в законченную фигуру и указать, что в ней внутреннее, а что пришло извне.

Желание также нельзя локализовать внутри или снаружи. Формула Лакана «желание есть желание Другого» не означает, что у моего желания имеется другой владелец. Она указывает на структурную связь, в которой желание артикулируется.

Если под чистотой понимать происхождение из замкнутого внутреннего источника, то нет. Но отсюда не следует, что желание принадлежит кому-то другому. Связь с Другим не устанавливает владельца желания; скорее, само желание вообще плохо поддается языку собственности.

Поэтому «мое» в выражении «мое желание» нельзя понимать как указание на чистое происхождение или исключительное владение. Формула «желание есть желание Другого» описывает не смену владельца, а условия, в которых желание артикулируется как желание субъекта. Ибо Другой не владеет этим желанием, но входит в саму структуру, позволяющую субъекту назвать его своим.

Теперь можно вернуться к первому вопросу. Вероятно, различение своего и чужого кажется необходимым потому, что современное требование автономии превращает чистое основание в условие действия. Но если желание связано с Другим, эта проверка не может быть завершена. Вопрос «действительно ли я этого хочу?» не исчезает и не обещает простого решения, после которого можно наконец действовать.