Между Эросом и Танатосом»: 3 причины, почему нас привлекает смерть

Старое «я» должно умереть, чтобы возникла новая форма жизни. В комментариях к «Символам трансформации» подчеркивается, что энергия либидо создает образы и архетипические формы, через которые психика переживает конфликт, страсть, страх и обновление. Поэтому образ прекрасной смерти, роковой возлюбленной, вампира или «невесты смерти» может работать как символ: страшное становится привлекательным, чтобы к нему вообще можно было приблизиться.

Почему психика соединяет смерть и сексуальность?

1. Первая причина — телесность

Секс напоминает человеку, что он живой, уязвимый, зависимый от тела. Смерть напоминает то же самое, только без утешения. Теория управления страхом смерти — Terror Management Theory — исходит из того, что человек живет в конфликте между инстинктом самосохранения и знанием о собственной конечности. Чтобы не быть парализованным этим знанием, он опирается на культурные смыслы, самооценку, принадлежность к группе, любовь, потомство, идею наследия или символического бессмертия.

Напоминания о смерти действительно влияют на установки, поведение и защиту мировоззрения, хотя конкретные эффекты зависят от контекста.

2. Вторая причина — желание победить смерть через жизнь

Сексуальность здесь оказывается самым древним аргументом против исчезновения: «я умру, но жизнь продолжится». Способ остаться «живым» после смерти для каждого свой. Оказать влияние, оставить след в творчестве, память о себе. Даже простое желание быть для кого-то незаменимым еще в этом бренном мире.

Недаром антропологи давно замечают: в погребальных ритуалах разных культур рядом со смертью часто появляются символы плодородия, возрождения и продолжения жизни. Классический сборник Мориса Блока и Джонатана Парри «Death and the Regeneration of Life» прямо описывает этот антропологический парадокс: символы плодородия и возрождения нередко обнаруживаются именно в похоронных обрядах.

3. Третья причина — контроль над ужасом

Как уже упоминалось выше, то, что пугает, легче вынести, если превратить его в эстетический образ. Поэтому смерть становится красивой: белая кожа, черный бархат, свечи, розы, холодная торжественность, «вечная любовь».

Она приходит не как катастрофа, а как персонаж, пусть даже это черная старуха с косой. Кстати, этим отчасти объясняется устойчивость готической эстетики, где тьма, романтика, сексуальность и смерть образуют узнаваемый визуальный язык, но о готике чуть позже.

Смерть в антропологии

Антропологи отмечают: смерть почти везде оказывается не только биологическим фактом, но и социальным событием. Научные обзоры подчеркивают, что похоронные практики заново собирают отношения между живыми и умершими, подтверждают порядок родства, пола, статуса, памяти и власти. На похоронах становится ясно, кто наследник (духовный или материальный), кто «главный» горюющий, кто какое место занимает рядом c усопшим, который на время становится главной фигурой — парадоксально одновременно присутствующей и остутствующей одновременно.

Даже обращение с мертвым телом может быть строго гендерно организовано: например, врач Айше Зенгин отмечает, что в мусульманских ритуалах смерти в Турции семья, пол и сексуально-гендерное различие участвуют в практиках омовения, облачения, погребения и скорби. Пускай это не эротизация как таковая, но важное напоминание: смерть не отменяет сексуальность и гендер, а часто делает их еще более заметными.

Подростковая эротизация смерти

Психологические особенности возраста

В подростковом возрасте интерес к темной романтике, вампирским сюжетам, роковой любви и образам прекрасной смерти можно объяснить совпадением нескольких возрастных процессов.

Подросток уже способен думать о смерти почти по-взрослому: не только как о событии, которое случается с другими, но и как о том, что может произойти и с ним. В то же время пробуждается сексуальность, меняется образ тела, появляется потребность в интимности и в символическом языке для новых, часто пугающих переживаний. Поэтому смерть и желание могут оказаться рядом — такая вот попытка психики собрать в один образ две главные новости взросления: тело живое, желающее, и тело, которое подвержено умиранию и исчезновению.

Такой образ дает подростку сильный язык для переживаний, которые трудно назвать прямо: страха исчезновения, тоски по вечной любви, желания быть особенным, потребности управлять тревогой и одновременно приблизиться к запретному.

Иногда это становится способом эстетически оформить тревогу, иногда — формой принадлежности к группе, иногда — безопасной игрой с темой, которая в реальности остается слишком большой и страшной.

Субкультуры

В субкультурах связь смерти и эротики выражена отчетливее, особенно в готике, которую социологические и культурологические исследования описывают как среду, где стиль, тело, гендер, сексуальность, темнота и меланхолия становятся способом самовыражения.

Книга Дуни Брилл «Goth Culture: Gender, Sexuality and Style» основана на работе в Великобритании, США и Германии и рассматривает готическую сцену именно через одежду, телесность, гендерные игры и сексуальность. Пол Ходкинсон, исследуя субкультуру «готов», показывает, что «черная одежда» и характерные образы — часть устойчивой системы идентичности, вкусов, социальных связей и стиля.

Однако, вопреки расхожему мнению обывателей и родительским опасеним, это все же не значит, что участники субкультуры «эротизируют смерть» одинаково или что сама субкультура патологична.

Исследование о связи «готической» идентификации у подростков с депрессией и самоповреждением прямо оговаривает: вопреки расхожему мнению, нет доказательств, что принадлежность к субкультуре вызывает эти состояния.

Скорее, часть уязвимых подростков может находить в такой среде язык для выражения боли, отчуждения и инаковости. Иными словами, мрачная эстетика может быть не симптомом разрушения, а попыткой придать форму тому, что иначе остается бесформенным.

Эротизация смерти в кино и литературе

Готические романы XVIII века

В литературе и кино эротизация смерти, пожалуй, видна ярче всего. В зародившемся в XVIII веке в Англии жанре готического романа смерть уже выглядит соблазнительной, и это произошло задолго до современной массовой культуры, изобилующей романами с вампирами.

Исследования английской литературы XVIII века показывают, что мотив смерти, неподвижности, «мертвенности» тела и сексуального насилия присутствовал в ряде готических и сентиментальных сюжетов; например, в работах о «Клариссе» Самюэла Ричардсона обсуждается некрофильная образность и одержимость героя «смертноподобным» женским телом.

Надо признать, здесь играет важную роль не столько «романтизация» потустороннего, сколько анализ тревожного культурного мотива, где женское тело часто превращается в объект контроля. Поэтому эротизация смерти в искусстве может быть не только красивой метафорой, но и способом показать насилие, власть, обездвиживание, страх перед женской сексуальностью или желание полностью присвоить другого.

Современная культура и страсть к вампирам

Исследователи современной популярной культуры отмечают, что сексуальные отношения между живыми и «не-мертвыми» стали заметным мотивом в сериалах и фильмах от «Баффи — истребительницы вампиров» до «Сумерек», «Дневников вампира» и «Настоящей крови». В культурологической логике вампир удобен именно потому, что соединяет несовместимое: желание и угрозу, бессмертие и заражение, интимность и хищничество.

Зачем люди эротизируют смерть?

Бонусы

Что дает такая связка человеку? Иногда — язык для страха. Иногда — ощущение глубины: любовь кажется «настоящей», если в ней есть риск потери. Иногда — иллюзию контроля, когда если смерть можно представить желанной, прекрасной или романтической. Иногда — протест против стерильной культуры современности, где смерть спрятана в больницы, морги, документы и эвфемизмы.

В этом смысле эротизация смерти — не странная прихоть отдельных людей, а повторяющийся культурный способ говорить о том, что обычно невероятно трудно сформулировать и произнести вслух.

Опасности

Но у феномена есть и опасная сторона. Когда смерть становится слишком красивой, она может потерять свою реальность. Романтический ореол вокруг саморазрушения, «вечной любви после смерти», опасной страсти или исчезновения способен поддерживать не проживание страха, а уход от жизни.

Поэтому так важно различать символ и сценарий. Символ помогает выдержать тревогу. А вот сценарий начинает управлять поведением. Одно дело — читать готический роман, смотреть фильм о вампирах или носить черное как эстетическое высказывание. Другое — строить отношения с живыми людьми так, будто любовь должна обязательно болеть, разрушать и пахнуть финалом.

На рубеже XIX–XX веков, в эпоху «декаданса», смерть и попытки ее эстетизировать и эротизировать привели не только к появлению красивых и ярких образов, но и к разрушительным сценариям, росту самоубийств.

Эротизация смерти в эпоху ИИ

Новый поворот этой темы связан с искусственным интеллектом и робототехникой. Раньше культура эротизировала смерть через образы: вампир, призрак, роковая возлюбленная, прекрасный мертвец. Теперь технологии обещают не образ, а интерактивное присутствие.

«Грифботы», «дедботы» и посмертные аватары уже обсуждаются в академической этике как часть digital afterlife industry — индустрии цифровой загробной жизни. Исследователи из Кембриджа предупреждают: ИИ-симуляции умерших могут помогать на определенном этапе горевания благодаря иллюзии поддержания связи, но также способны причинять психологический вред, нарушать согласие умершего (его никто не спрашивал — но кто дал бы согласие на такое?), эксплуатировать скорбящих и создавать эффект нежелательного «преследования» мертвыми.

Если цифровой аватар умершего может говорить, помнить, флиртовать, утешать, ревновать, писать «я скучаю», то граница между скорбью, фантазией, романтической привязанностью и эротическим продолжением отношений становится намного тоньше. Философские работы о подобных проектах уже обсуждают, может ли переписка с чат-ботом быть продолжением отношений с умершим человеком, и приходят к осторожному выводу: он не является настоящим продолжением прежней связи, но может поддерживать так называемые continuing bonds — продолжающиеся связи с умершими.

Возможно, в ближайшие годы эротизация смерти станет куда менее театральной и все более повседневной. Вместо замка, свечей и черного бархата — короткое уведомление на экране: «Онлайн». Вместо призрачной фигуры в ночной рубашке — голосовая модель, говорящая со знакомой интонацией. Вместо вампира, обещающего вечность, — сервис по подписке, бережно предлагающий «сохранить отношения». И в этой новой, почти будничной форме старый разговор Эроса и Танатоса внезапно станет практическим вопросом: в какой момент память помогает человеку продолжать жить, а когда превращается в бесконечно обновляемую иллюзию присутствия?

Выводы

По сути, эротизация смерти чаще говорит о невыносимой любви к жизни, о невозможности, нашей неспособности спокойно принять конечность тела, хрупкость близости и… свободу другого. Ведь даже самый любимый человек никогда целиком нам не принадлежит — ни при жизни, ни после ухода. Поэтому психика и культура снова и снова сводят Эрос и Танатос в одном образе: чтобы хотя бы на мгновение представить желание и любовь — силой, способной спорить с исчезновением.

Иногда из этого рождается искусство, иногда — ритуал, иногда — субкультурная эстетика. Но порой такой образ требует особенно трезвого взгляда, чтобы его темная красота оставалась лишь способом говорить о страхе, символом, а не сценарием, не приглашением перестать выбирать жизнь.