Сорочки, которые выдают в роддомах, ужасно неудобные. Под левым боком у Ады замялась ткань и вонзилась в ребра. Можно попробовать приподняться и расправить залом, но тогда заболит где-нибудь еще. Ада прикасается к гудящей голове и нащупывает тугие гнезда скатавшихся волос — расчески с собой нет. Ничего из необходимого нет. Роды начались не вовремя, как и все в ее жизни.
Аду увезли на карете скорой помощи прямо с рабочего места. Последнее, что осталось в памяти: она стоит среди ящиков с пахучими, подгнившими на жаре фруктами, рабочий фартук натянут на животе и, кажется, вот-вот треснет, ноги растекаются в резиновых сланцах сорок второго размера. Дальше время оборвалось, и осталось только ее тело — чужое, неподъемное, разламывающееся на части.
Ребенок молчит. Ада делает усилие и слегка приподнимается. В палате четыре кровати, две из них пустые — в тридцать семь градусов жары рожают только неудачницы. Соседка сидит с блаженной улыбкой и баюкает ребенка, который и так спит. Аде видно — глаза у младенца закрыты уже минут пять. Но соседка все качает, будто у нее руки лишние.
— Ты проснулась? — Блаженная улыбается Аде. — У тебя дочка плакала, я ее укачала минут пятнадцать назад, так что, наверное, еще поспит, ты отдохни. Мне сказали, у тебя долгие роды были, нужно восстанавливаться. Хочешь банан? Или вот мне муж яблоки печеные привез, мягкие, без кожи.
Голос у соседки кукольный, ей бы озвучивать «ма-ма» при надавливании на живот. Ада молча отворачивается к стене. Кто ее просил трогать ребенка?
Яблочки печеные. Видно, муж бездельник какой-то, раз уже примчался. Приличные в это время работают, а не по больницам кулинарию свою возят
Блаженная все-таки укладывает ребенка и невесомо вышагивает по палате. Ада наблюдает за ней, не поворачивая головы, скосив взгляд. От этого в противоположный висок постукивает тоненький острый молоток: худая какая, ужас, кожа да кости. Встретила бы на улице, ни за что бы не поверила, что такая родить может.
Ада опускает босые ноги на холодный обшарпанный пол — пока малышка молчит, нужно все-таки встать и сходить в туалет. Первые несколько шагов прохлада кажется приятной и остужает Аду снизу вверх, в туалете же шлепать пятками по кафелю становится гадко. Брызги воды на зеркале прячут от Ады ее отражение — лицо трескается, овал круглится, под глазами синеют озера. Ада набирает в ладони холодной воды и с яростью хлещет себя по лицу, чтобы найти под этой маской привычные черты.
Если не считать нового чужого тела, то больше всего Аду раздражает жужжание телефона соседки. И как она улыбается, глядя в экран. Улыбка некрасивая. Как будто рот растянули от уха до уха и подвязали. Ада помнит, что когда-то умела улыбаться так, что нельзя было оторвать взгляд, сейчас же ее губы кривятся полумесяцем, глядящим на рыхлый волнообразный живот.
Ада проверяет свой телефон. Сообщение «Девочка, 3200, 48, 8 из 10. Назову Аней» барахтается на пустом экране, будто сама Ада глубоко под водой и беззвучным пустым ртом пытается прокричать получателю. Голова подкруживается, и Ада не уверена — две галочки она видит возле этого набора букв или одну. Нельзя сказать, что Ада особенно рассчитывает на ответ. Получатель этого сообщения пропал из ее жизни еще несколько месяцев назад.
Да и Ада давно привыкла к исчезновениям: папа улетучился до ее рождения, мама — когда Аде было четырнадцать, друзья растворились после выпускного
Блаженной приносят белесые хризантемы и шуршащий пакет. Она подтягивает уголки губ еще выше, обнажает зубы и трещины на высохшем рту, все так же легко хромает к окну показать сына. Что там ее муж увидит из окна четвертого этажа? С улицы слышно скрипучий, высоковатый для мужчины крик:
— Не поднимай высоко, тебе нужно себя беречь!
Соседка смеется, у нее прихватывает рваные мышцы там, где когда-то задумывался пресс. Она делает шаг назад, ловко перехватывает сына в одну руку, второй поддерживает живот.
— А я же Шолохова, а значит, сильная!
— Шолохова, я люблю тебя!
— Как мы нового силача назовем?
— Я ему отчество дал, так что ты давай придумывай!
— Я хочу Костиком! Константин Шолохов — звучит!
Перекрики семьи перебивает сирена скорой — привозят еще кого-то экстренного. Машина поднимает пыль с гравийки перед приемным покоем. Ада слышит с кровати нестройную дробь камней, и соседка отворачивает сына в палату, как будто пыль поднимется до четвертого.
— Хвостиком, Бэлка? Я не слышу! Но ты не кричи, устанешь! Напиши потом!
Блаженная смеется ненатурально, как на приеме у королевы. Аде так и видится, как она не живот хватает, а поправляет юбки.
И кокетничает своим опухшим усталым лицом — если бы этот ее Шолохов на подъемном кране к окну подкатил, то вряд ли бы повторил, что любит
— Беленок, я завтра приду! Не стой у окна — жара, но продуть может! Я тебе в пакет записку вложил! Я люблю тебя! Я теперь вас люблю!
— Пока, отец Шолохов! Там котлеты в морозилке и голубцы! Не ходи голодный! Люблю тебя!
Соседка сияет, как сувениры в пляжных лавках, а сына несет, как будто он невесомый. Садится на кушетку, тощей рукой не глядя шарит в пакете и достает записку. Из того же шуршания вынимает новые ярко-розовые плюшевые тапки и протягивает Аде. Цвет кислотный, как будто для музыкального фестиваля, а не послеродовой.
— Это тебе, чтоб босая не ходила. Может, великоваты будут, я боялась ошибиться с размером. А муж по дороге заехал, взял, что было в магазине.
Ада берет тапки, процеживает по одной букве «спасибо» и возвращается к гнусящему ребенку. Дочь крутит головой в полусне и морщит нос. Ада сразу представляет, как дочь будет так же хмуриться на кашу и на просьбу помыть руки. На кого она будет похожа, когда вырастет? Ада накануне прочитала, что дочери можно дать любое отчество, и теперь пробует на языке разные сочетания: Анна Дмитриевна, Анна Юрьевна, Анна Константиновна.
Ада всю жизнь проходила с отчеством дедушки, которого никогда не знала, а если можно выбирать, то дочери нужно самое красивое
Телефон вибрирует и толкает Аду в ребро. Через секунду Ада снимает блокировку и смотрит на экран. Пишет всего лишь сменщица, интересуется здоровьем. Ада решает, что сможет ответить позже, и пробует засунуть.
В палате душно. Окно приоткрыто, но ветер не приносит спасения от жары, а раздражающе дует Аде прямо в правое ухо. В это же ухо сквозь дрему доносятся чьи-то звонкие слова «к окошку идите, ждет же». Ада поднимает вязкие веки и видит в дверях молоденькую санитарку; та мнется с ноги на ногу — еще не окаменела, как все в больнице. Ада спала бы дальше, если бы этот Шолохов не ходил десять раз на дню. С густым и протяжным вздохом она переворачивает подушку, укладывает голову на новую прохладную сторону и медленно прикрывает глаза. Слышно, как Блаженная идет к окну.
— Не мой. К тебе, наверное? Посмотри! Высокий такой, руки в карманах, лица не вижу, далеко. Волосы вроде светлые.
— Нет, — Ада отвечает не шелохнувшись.
— Вы к кому? — Блаженная кричит в окно, и у Ады от громкости раздражающего звука к горлу подступает тошнота.
Голос снизу трудно разобрать. Какой-то молодой и не слишком талантливый отец запевает под гитару «Спасибо за сына и за дочь». Блаженная не оставляет попыток и высовывается в окно, перекрикиваясь с незнакомцем. Оборачивается:
— Тебя же Ада зовут? Кажется, он к тебе, слышишь?
Ада открывает глаза и садится на кровати, молча втискивает ноги в розовый мех, трогает сорочку с пятнами на груди
Палата вокруг изменилась — вечернее солнце смягчилось и заливает ее теплым светом. Кажется, даже стало легче дышать. Соседка протягивает Аде расческу и маленькое зеркальце. Не такая и противная у нее улыбка, если смотреть вблизи. А над верхней губой родинка — поднимается к носу и обратно, когда соседка смеется. Кругляш зеркала холодный и лежит в руке, как гигантская монета. Ада расчесывает волосы. Колтуны не поддаются с первого раза, и приходится снова и снова проводить по одним и тем же прядям. Соседка отходит обратно к окну и звонко кричит:
— Подожди пять минут, скоро подойдет!
Маленькая Аня просыпается и тихо всхлипывает. Ада откладывает расческу, берет дочь на руки и оглядывается:
— Наверное, с дочкой к окну подойду? Пусть посмотрит.
— Конечно, а как ты ее назвала?
— Аней. Анной Сергеевной.
Ада медленно, с опаской и волнением идет к окну.
