«Страх смерти — это животный ужас»: писательница — о своем опыте принятия онкодиагноза и одиноких днях в больнице

Мы не подрезали ему крылышко, сказал профессор во время первого осмотра швов. Операция была полостная, и, чтобы добраться до легкого, мне сдвинули два ребра. Разрез тянется под левой грудью, проходит под рукой через бок и заканчивается у крыла ястреба, вытатуированного на моей спине, касаясь последнего махового пера. Пока шов красный и бугристый, но через год он станет ровным и красивым, а через пять лет превратится в едва различимую белую линию.

Ниже, из межреберья, тянется дренажная трубка, наполненная розоватой жидкостью. Она идет к портативному аспиратору, прибору, который откачивает лимфу. Раз в десять минут он просыпается, тикает, и жидкость перемещается по трубке из моих легких в резервуар. К аспиратору приделан широкий ремень, который я снимаю только на ночь — ставлю аппарат рядом, у стенки, чтобы не дай бог не свалился, — и утром надеваю через тело, стараясь не цеплять трубки. Бюстгальтер я пока надевать не могу, он мешает.

Аспиратор похож на мой детский однокассетник. Кажется, что я могу включить на нем радио.

Я перекидываю ремень через плечо и медленно иду в туалет. Мне тридцать один год, и я все еще гуляю с магнитолой.

** *

В РНЦРР с пациентами обращаются хорошо. Милосердно. Возможно, потому, что сотрудники слишком часто видят, как этих самых пациентов отпевают и увозят на каталках в морг. Даже я видела это за недели, проведенные в больнице. Грохочет колесами по кафелю накрытая каталка, а следом не спеша идет священник в черном, как грач по вспаханному полю.

Мне искренне нравятся эти уставшие сестры и врачи. Соседство со смертью выматывает, но они не позволяют себе отмахиваться от пациентов или повышать голос, что бы те ни вытворяли.

Где мужчина из двенадцатой палаты, спрашивает медсестра у коллеги на посту. Она снова ищет деда, еще одного легочного больного. Ему удалили бóльшую часть легкого, операция была тяжелой, но каждое утро после обхода он со своей «магнитолой» и мрачной решимостью на лице ковыляет к лифту, спускается вниз, на улицу и курит.

Никто не может убедить его бросить: ни врачи, которым неприятно наблюдать, как разрушают дело их рук, ни жена, которая суетится у его палаты, ни взрослые дети, которые приезжают с продуктами. Мне кажется, он даже не собирался лечиться и пошел на операцию, просто чтобы от него отстали.

Не знаю, какой именно, но мне очень нравится изображенное место: выложенная брусчаткой улица, сжатая белыми домами. Она спускается к розоватому морю вдали, на горизонте, и бледно-голубое выжженное небо раскинулось над ней. Когда я выхожу за картиной в холл, курьер — женщина средних лет, в припорошенной снегом шапке и пальто — теряется. Я думала, это кто-то из врачей заказал, говорит она, глядя на мою «магнитолу» и дренажную трубку. Нет, это я, отвечаю я, забираю картину и поднимаюсь на пустеющий этаж.

Спустя день выписывают С., и я остаюсь один на один с красками. Три раза в сутки мне делают уколы. Один раз в день я выхожу, и в палате включают кварцевую лампу. Кроме меня, на этаже еще двое: мужчина с раком предстательной железы (к нему часто приходят с обезболом) и женщина за стеной. Ее диагноз я не знаю.

Утром 31 декабря к женщине в соседнюю палату приезжает семья. Судя по голосам, с ними даже дети. Продолжая рисовать, я прислушиваюсь к происходящему за тонкой стеной. Особенно громко и радостно говорит какой-то мужчина, возможно, супруг или сын, и мне интересно, всегда ли он такой, или это неестественная радость для того, чтобы больной не было страшно?

Закрашивать мелкие детали тонкой синтетической кистью — это особое умение, которое приходит после двух недель ежедневных тренировок. На третий день кисточка лысеет, хвостик расползается. Некоторые волоски начинают торчать в стороны, пачкая картину. Их можно обстричь маникюрными ножницами — очень выручает, особенно если запасных кистей нет, как и возможности заказать новые.

В теории я, конечно, могла, но в эти дни мое сознание сузилось до мало различимой точки, в которой умещались лишь дыхательные упражнения, сон на спине, еда. Поэтому я просто обстригала кисточку и рисовала дальше.

Лучше, чтобы кисть была сухая, тогда мазок выходит четким. Я приноровилась вбивать краску точечными движениями — больничный акриловый пуантилизм по номерам, новое направление современного искусства. Когда краска в баночке подсыхает, я разбавляю ее теплой водой, несколько капель, не больше.

У меня есть дыхательный тренажер, который выдал профессор: пластиковая колба с делениями, в ней помпа с грузиком и трубка с мундштуком. Мне нужно делать медленный вдох через трубку и стараться поднять грузик до максимального деления.

Когда я устаю рисовать и тренировать легкие, я гуляю по этажу. Или сажусь на подоконник и смотрю на широкую Профсоюзную улицу, по которой в пробке ползут подмигивающие алым машины. Серый зимний день постепенно синеет. Я впервые замечаю, что окна в палате не открываются. Ради интереса я осматриваю окна в коридоре и на общей кухне — тоже не открыть.

К мужу и Лёве в гости приехали свекры, они звонят мне и поздравляют с праздником. Они хорошие люди и очень стремятся ими оставаться. Они выражают любовь через ритуалы, которые порой оказываются важнее реальных людей, но это не их вина, они просто привыкли так жить. Все хорошо, Верочка? Хорошо кормят? Ну хорошо, ну и отлично, с Новым годом тебя, здоровья крепкого, всех благ.

Когда свекры завершают звонок, снова становится тихо. Едут машины, автобусы, идут люди с пакетами. Я представляю двушку с желтыми стенами, куда мы переехали не так давно. Стол, мужа, свекровь. Как сын хохочет, убегая от мужа, и прячется за дверью. Как они вместе собирают замок из лего. Я представляю курицу, которая шкварчит в духовке. Квартира пахнет ею, а еще мандаринами, конфетами, чаем. Шуршит сдираемая с подарков обертка.

Тикает портативный аспиратор.

Вечером, перед боем курантов, по телевизору показывают «Притяжение» Бондарчука, на тот момент новинку. Не самый новогодний фильм: разрушенная Москва, вторжение инопланетян, продолжение следует. Прямо как у меня — инопланетяне уже вторглись, последствия до конца неизвестны, прогнозов пока нет, продолжение точно будет, но какое?

Я смотрю на машины, на автобусы, на людей и думаю о том, что мне плевать на свекра и свекровь, на мужа, их визиты и звонки или отсутствие звонков, на чью-то там любовь, на чье-то безразличие. Я просто очень хочу жить. Я очень хочу видеть, как растет мой сын, как сменяются времена года, как распускаются и опадают листья, ложится снег и тает, смешиваясь с бензином на дорогах, капая в стоки, вытекая в реки.

Хочу лететь на самолете над озерами, закрученными нитями рек и квадратами полей, пробовать новую еду, читать и писать новые книги, смеяться, бегать, подниматься в горы, ездить на велосипеде. Хочу слышать шум ветра в соснах, щебет птиц, вой поездов, эхо кукушек, детский смех, скрежет лопаты дворника зимой, гулкую музыку летом из проезжающих машин, скрип снега, шорох сминаемой травы.

Я беру дыхательный тренажер и дышу. Потом медленно (раз-два-три-четыре) на вдохе поднимаю руки и так же медленно опускаю. Так десять раз.

** *

Сына мне не привозят. Странно, что у меня даже не возникает мысли попросить увидеться с ним. Я принимаю все, что мне говорят, как должное — может, это следствие шока, может, просто детская прошивка: когда следует принимать все, что с тобой происходит, все, что тебе предлагают, потому что просить бесполезно. Других вариантов в твоей картине мира не существует. До сих пор, даже после сотен часов терапии, бывают моменты, когда я лишь постфактум вспоминаю о том, что могла настоять на других условиях. Что я могла дать себе время подумать. Правда могла? А что, так можно было? Когда я говорю так, люди обычно смеются.

Считается, что мем «А что, так можно было?» запустил актер и основатель команды КВН «Уральские пельмени» Дмитрий Соколов. Эту фразу он произнес во время концерта «Падал прошлогодний смех» в 2010 году в номере «Полярники», когда узнал, что можно уехать с базы, просто попросив об этом Деда Мороза. Но мне кажется, что такой вопрос хоть раз задавал каждый выросший в парадигме «молчи и бери что дают». Установка времен дефицита в магазинах, девиз отсутствия выбора и переоцененного смирения — принимай и не высовывайся. Держись за то, что есть, даже если оно тебя не устраивает. От добра добра не ищут. Жри, что дают.

Я жрала, и мне не нравилось.

До самой выписки меня навещают мать и муж, который ненадолго забегает с рулонами туалетной бумаги и йогуртами. Он приезжает по первой же моей просьбе, находит все, что я прошу, но после мнется у входа в палату, явно не понимая, что делать, обменивается со мной дежурными фразами и уходит.

В какой момент нам стало не о чем говорить?

Чувствует ли он себя так же, как чувствовала я, когда навещала Клементину?

Больше не приезжает никто. Подруга М. говорит, что уехала с семьей в подмосковный санаторий. Подруга Г. хотела приехать, но «что-то не срослось». Возможно, логика у моих друзей и родственников такая: семейный праздник, веселье, каникулы, какая уж тут онкоклиника. Нужно ли мне, чтобы рядом выразительно страдали люди? Нет. Мне не очень хочется, чтобы кто-то охал и нагнетал, тревожных мыслей мне хватает и своих. Но мне бы очень не помешала компания.

Есть ощущение, что на постсоветском пространстве не выработаны ритуалы сочувствия, кроме одного — совместной выпивки. Если выпить невозможно, возникает рефлекс: забить свою или чужую боль поглубже, обесценив ее, чтобы она никому не мешала. Молчать. Ведь страдать нужно достойно, а бояться смерти стыдно. Есть в этом перегибы некой псевдомужественности, не имеющей ничего общего с реальным человеком.

Клайв Стейплз Льюис в работе «Исследуя горе» писал, что по ощущениям горе похоже на страх — подташнивает, от беспокойства не находишь себе места. Как будто между горюющим и миром натянуто незримое одеяло. Но лично для меня горе — это оцепенение в наэлектризованной пустоте. Оно, как писал тот же Льюис, лениво: нестерпимо любое действие, требующее хоть каких-то усилий. А страх — в особенности страх смерти — это животный ужас, когда мир сужается до точки, до одного-единственного желания жить.

От этого ужаса очень хочется отвлечься.

Но остается только дышать. Не разрешать себе замереть, медленно, раз-два-три-четыре, на вдохе поднимать руки и так же медленно опускать. Выдох.