«Украли скутер — а мне жалко вора»: девушка отказалась писать заявление на мигранта-грабителя и разозлила весь интернет

«Мне так тревожно представлять, как он испугается моего заявления, что теперь я пишу ему записку, чтобы кинуть ее в его почтовый ящик», — рассказала девушка. Столкнувшись с критикой в свой адрес, блогерша удалила свою страницу в соцсетях — но перед этим подчеркнула, что не видит в своем поведении проблемы, а также уверена, что кража мопеда «за несколько сотен евро» не дает ей права «разрушать жизнь» человека, который уязвимее, чем она.

Пользователи соцсети, в свою очередь, в большинстве своем осудили позицию девушки — ее обвинили в том, что из-за таких действий «цивилизация рухнет», а подобная доброта к преступникам будет «поощрять их и дальше нарушать закон». Другие же посчитали поступок блогерши «проявлением эмпатии» — к примеру:

• «Давайте переложим ответственность с мужиков, которые творят насилие, устраивают войны, уничтожают страны, на женщин с эмпатией, которые сами, пройдя иммиграционный опыт, смеют не подавать заявку в полицию на иммигранта-вора»;

• «То есть вас буквально обокрали, а вы переживаете о благополучии грабителя? Ничего, что меня обворовали, лишь бы ему плохо не было, он же молодой иммигрант? Пусть думает, что всё правильно сделал? У меня слов нет. Это аморально. Вы таким образом позволяете злу происходить».

В деталях этого спора и аргументах сторон, а также о том, где границы эмпатии и соблюдения закона, Psychologies попросил разобраться психолога Валерию Федоряк.

Эмпатия не в ту сторону?

Как выглядит спор со стороны

Недавно мне прислали твит, где девушка рассказывает о краже своего скутера. Полицейские нашли вора — им оказался молодой мигрант. Увидев его, она так встревожилась, представляя, что его ждет, что оставила ему записку с обещанием не подавать заявление. Вокруг этого твита разгорелась большая дискуссия:

• часть людей выражала понимание и разделяла её взгляд на несоразмерность наказания и возможные последствия для человека;

• многие, наоборот, увидели в этом нездоровое проявление сочувствия к человеку, который совершил преступление, да ещё и против тебя лично.

Это очень интересное явление, и мне хочется поговорить о нем подробнее. Сначала замечу, что именно такой яркий эмоциональный язык, затрагивающий моральную тему, делает посты популярными и быстро их распространяет. Исследования морального возмущения в соцсетях это подтверждают: тема, в которой соединяются сильные эмоции и моральная оценка, вовлекает очень много людей.

Невозможно не заметить, как много в этом споре терминов из популярной психологии. Сама девушка объясняет свой поступок тем, что у нее есть «генерационная травма». Комментаторы рассуждают про эмпатию и раздают психологические диагнозы.

Очень важно, что на примере этой дискуссии мы видим, как психологизация используется как способ уязвить оппонента и занять позицию выше. По сути, психологический язык становится инструментом борьбы. Мне же, наоборот, хочется посмотреть на ситуацию не с позиции оценки, кто прав и кто виноват, а подумать о том, какие процессы лежат под таким поведением.

Распутывая клубок понятий

Первое — это смешение в дискуссии нескольких понятий, таких как эмпатия, прощение, снисхождение и сострадание:

• Эмпатию мы рассматриваем как способность понять и почувствовать состояние другого человека. Сама по себе она не является ни оценкой, ни решением, и из нее не следует обязательно какое-то действие.

• Прощение может быть связано с эмпатией, но не обязательно будет ее следствием. Оно предполагает, что мы перестаем чувствовать обиду и поэтому, например, отказываемся от мести этому человеку.

• Снисхождение является выбором, который человек делает по отношению к другому, когда отказывается от наказания или смягчает его.

• Сострадание — это наше переживание, когда мы чувствуем боль другого и хотим, чтобы ему стало легче.

Недаром есть расхожая фраза «понять и простить», ведь эти процессы действительно часто связаны, и если мы человека поняли, нам может быть легче его простить.

У эмпатии в подобных случаях есть и еще одна важная функция. Она часто помогает человеку справиться с собственными болезненными эмоциями, пережить стресс и меньше страдать от последствий случившегося.

Получается, что такой поступок направлен не только на другого человека, но и заметно облегчает мое собственное состояние. Это подтверждают и исследования, согласно которым так называемая сострадательная переоценка снижает негативные эмоции, и это заметно даже на физиологическом уровне.

Самое интересное в этой дискуссии — то, что возмущенные комментаторы, по сути, тоже очень эмпатичны. Просто их эмпатия направлена на другого человека — на пострадавшую девушку, на жертву. Они, очевидно, идентифицируются именно с тем, кто может пострадать.

И эмпатия, и возмущение с желанием сурового наказания совсем не обязательно противоречат друг другу. Если эмпатия направлена на жертву, отсюда может появиться желание справедливого или даже более сильного наказания. Поэтому сам по себе факт, что человек требует сурового наказания, не значит, что он не эмпатичен. Просто его эмпатия направлена на другой объект.

Из социальной психологии нам хорошо известно, что легче доверять и сильнее сопереживать тому, кто на нас похож, с кем мы себя идентифицируем по какому-то признаку. В этом смысле эмпатия пристрастна. И эта дискуссия является ярким примером того, как люди испытывают сильную эмпатию, просто направленную на разные стороны конфликта.

Что такое суицидальная эмпатия

Комментаторы используют термин «суицидальная эмпатия», который звучит как клинический, но на самом деле таковым не является. Это понятие появилось несколько лет назад и описывает эмпатию, которая срабатывает как бы в неправильных ситуациях по отношению к неправильным адресатам. Популярным его сделала книга Гада Саада Suicidal Empathy, вышедшая в 2026 году. Но важно понимать, что это не научное понятие. Сторонники Саада считают, что он описал реальную проблему, а критики называют его скорее оружием культурных войн.

Поэтому здесь важно спросить себя: а как мы определяем, какие адресаты нашей эмпатии правильные, а какие нет? Это уже вопрос не чисто психологический. Он связан с нашими ценностями, а не с психологическим здоровьем.

Здесь невольно вспоминается и «стокгольмский синдром». Так называют ситуацию, когда заложники начинают испытывать симпатию к своим похитителям и даже защищать их. Термин хорошо известный, но тоже никогда не бывший по-настоящему клиническим. Его придумал психиатр, который консультировал полицию во время захвата заложников в стокгольмском банке в 1973 году. Тогда заложники встали на сторону грабителей и говорили, что боятся полиции больше, чем их.

При этом врач ни разу даже не поговорил с самими заложниками. И этот термин тоже часто используется, чтобы обесценить аргументы другой стороны, то есть не обсуждать их, а списать на «синдром». Сегодня в профессиональной среде от него отказываются, и исследователи травмы скорее говорят об умиротворении, то есть об адаптивной стратегии выживания в тяжелой ситуации, а не о личностной патологии.

«Вы сделали аборт и проявляете эмпатию ко всем подряд»

Отдельно хочу прокомментировать цитату про «материнскую эмпатию, предназначавшуюся абортированным детям» — среди комментариев можно найти и такую точку зрения. Аргументом ее считать нельзя, потому что в ней сразу несколько приёмов:

1. Первый приём состоит в гендерном обесценивании, когда решение взрослой женщины объясняется неким инстинктом, и она тем самым лишается права на собственные мотивы и выбор;

2. Второй прием связан с дегуманизацией оппонентов, когда их называют выродками. Это хорошо изученный маркер межгрупповой враждебности. Интересно, что и в истории со стокгольмским синдромом работали те же механизмы. Реакции женщин-заложниц объясняли их иррациональностью, а их собственные объяснения не брали в расчёт.

Мне как психологу и преподавателю этики особенно важно подчеркнуть, что клинический язык, то есть слова «синдром», «травма», «расстройство», очень соблазнительно использовать в споре. Он звучит научно и сразу ставит говорящего в позицию эксперта, хотя экспертом он, конечно, не является. Поэтому важно видеть, что это просто риторика.

Какой должна быть дискуссия о границах эмпатии

Чтобы дискуссия об эмпатии, как и любая другая, была продуктивной, важно увидеть сильные аргументы каждой из сторон. Возвращаясь к ситуации вокруг твита, скажу, что, по-моему, мы имеем дело с классической моральной дилеммой, то есть ситуацией, в которой нет одного правильного выхода, а каждый из вариантов решения имеет свои плюсы и минусы.

С одной стороны, безнаказанность может поощрять повторение преступлений, и это действительно плохо для общества. Избирательное снисхождение, когда к людям в зависимости от происхождения применяется разное наказание, справедливым не является. И правда также в том, что чем сильнее мы сопереживаем человеку, совершившему правонарушение, тем выше риск, что мы примем более пристрастное решение. Это даже подтверждали эксперименты (Batson et al., 1995).

С другой стороны, правда и в том, что пострадавшая сама имеет право распоряжаться своим заявлением. Подавать его или нет, решает она, а это не ее обязательство перед обществом. Есть и вопрос соразмерности наказания, ведь для местного жителя штраф может мало что значить, а для условного иммигранта обернуться очень серьезными последствиями. Последствия одного и того же поступка могут быть очень разными, и то, что мы это учитываем, является частью нашей моральной оценки.

Спор в ленте устроен как бинарный выбор между максимальным наказанием и полным отказом от него. В идеальном мире был бы еще и вариант, который называется восстановительным правосудием, то есть очные встречи пострадавшего и правонарушителя в присутствии ведущего, где они обсуждают, что произошло и как возместить вред.

Систематический обзор 2013 года объединил десять рандомизированных исследований на трех континентах. Такие встречи снижали число повторных преступлений, пусть немного, но при очень небольших затратах. А пострадавшие после них чаще получали извинения, которые сами считали искренними, меньше хотели мести и меньше страдали от посттравматических симптомов.

Правонарушитель не остается с ощущением, что «все сделал правильно», а именно этого и опасались критики. Но и пострадавшая не оказывается перед выбором между тревогой за чужую судьбу и чувством, что зло осталось безнаказанным.

Эмпатия сама по себе не является чем-то хорошим или плохим, она помогает нам увидеть состояние другого человека, но не говорит, что с этим делать. Решение наказать, простить, заявить или промолчать принимаем уже мы сами. И чтобы принять такое решение, полезно понять, чем мы руководствуемся и на какие ценности опираемся. Чтобы в этом разобраться, можно использовать простые вопросы.

К кому сейчас направлена моя эмпатия и почему именно к нему? Это сочувствие другому или желание избавиться от собственных неприятных чувств? И нет ли в моих аргументах попытки принизить другого вместо того, чтобы говорить о различиях в наших ценностях?