Я долго думала, как вообще подступиться к этой теме, чтобы не скатиться в морализаторство или дешевую сенсацию. Поэтому выбрала простой и честный формат: разговор с человеком, который все это снимает. Не чтобы он выступил «экспертом по греху» или адвокатом индустрии. А чтобы раскрыл эту историю со стороны, где чужие странности, боль и фантазии — это рабочий материал, из которого каждый день собирается сценарий.
Меня интересовала не столько сама сфера и количество людей внутри нее, сколько психологический пласт вопроса: что толкает их к работе в этой сфере, кроме денег? Что они ищут — контроль, принятие, возможность быть собой? И что происходит с этим опытом потом, когда съемка заканчивается и начинается самая обычная жизнь?
Путь самурая режиссера
Интервью было анонимным, поэтому и имя для режиссера я выбрала первое, что пришло на ум — Миша.
— Миш, давай совсем простым языком. Что именно вы снимаете? Кинки-порно — это ведь не классическое порно?
— Да, это скорее фетиш-контент. Здесь упор не на сам секс, а на конкретный кинк. А кинк — это сексуальное предпочтение, завязанное на каком-то триггере. У кого-то это контроль, у кого-то — бандажи, у кого-то — определенные части тела, звуки, ролевая игра. Формы бывают разные: от довольно мягких до жестких. Все зависит от запроса заказчика и границ актеров.
Дальше мне хотелось понять, как мой герой пришел в эту индустрию — это было осознанное решение или просто случайность?
— Здесь все просто — мне нужны были деньги, — быстро ответил он.
— Но обычно можно прийти, заработать и уйти. Почему ты остался?
— Вообще там забавная история. Я переезжал из другого города, и мне написала подруга: «Тебе на новом месте понадобится работа. Есть одно дело». И рассказала обо всем, а потом о заказчике со странными предпочтениями. Мол, ему в кадре теперь нужен был парень.
Так я узнаю, что Миша начинал как актер.
— А что за странные предпочтения?
— Ну, ему нужны были видео, где девушке отрезают пальцы секатором.
На этом моменте я чуть не пожалела, что полезла в эту тему. Но оказалось все не так страшно
— Добро пожаловать, — смеется Миша, увидев мое ошалевшее лицо.
— Это фетиш такой?
— Да, но это кино. Они снимали так: камера ловит момент, когда одна девушка подходит к другой с секатором — и делает «щелк». Потом камера начинает трястись, черный экран, дальше — искусственная кровь. Реальных пальцев, естественно, нет.
И такого в этой сфере оказалось довольно много. У каждого заказчика своя гиперфиксация на какой-то теме, поэтому они заказывают примерно одни и те же видео.
— И подруга спросила, хочу ли я сниматься. Я согласился. Но актером был нечасто — пару раз в месяц подрабатывал. Потом предложили стать оператором, а потом режиссером.
Профильного образования у Миши нет. По его словам, ему предложили эту роль, потому что не было других. Ну и найти на эту роль человека довольно сложно извне — никто не идет на обычный сайт вакансий.
— И теперь ты относишься к этому чисто как к зарабатыванию денег?
— Скорее, как к способу воплотить все свои тупые фантазии в жизнь.
Внутрянка процессов
Если коротко: съемочный день чаще всего и начинается с конкретного заказчика и его запроса. Он утверждает актерский состав, с ним же договариваются по бюджету. Дальше заказ падает Мише, и они вместе с «госпожой-менеджеркой» запускают продакшн-машину: выбирают даты, проговаривают детали, находят помещение, арендуют локацию. Сценарий тоже проходит через заказчика — он прописывает пожелания и то, что для него принципиально. Моделей выбирает сам по модельным листам — портфолио.
Параллельно команда Миши продумывает дополнительные сценарии для видео на канал. Там у них полный карт-бланш на приколы, потому что владельцы канала уже перестали следить за качеством. Захотели сделать отсылку на «Хранителей» — пожалуйста.
— Что в этой работе оказалось для тебя самым неожиданным?
— Количество фетишей. Их очень много, и они очень разные. Например, самый веселый и неожиданный был для меня — вылизывание пупка. То есть в кадре девушке вылизывают пупок. И там даже не обязательно раздеваться или лицо показывать. Можно снимать в макро-режиме, прям очень крупно. Это золотая жила, блин. Спрос — колоссальный.
Он добавил, что просят лизание вообще любых частей тела: подмышек, носов, ног. Также укусы — как легкие, так и более жесткие.
— Еще есть бандажи. Бастинадо — это удары по пяткам плеткой, кнутом, палкой — кто на что горазд. Есть заказчик, который любит очень жесткие штуки. Один раз был заказ в стиле «зомби»: условно, «зомби» «ест» пупок и делает «ааа». Там мы больше играем и веселимся, устраивая перформанс.
Первая съемка и почему внутри не так, как кажется
— Расскажи про свою первую съемку. Какие были ожидания? Что подтвердилось, а что рассыпалось?
— Главный миф этого кино: в реальности оно выглядит так же жестко, как на экране. Это неправда, мы сильно добавляем драмы, чтобы на видео выглядело все реалистично. И моя первая съемка была обычной. Я пришел, отснял материал и ушел. Без эксцессов.
Но у уже упомянутой госпожи-менеджерки все началось иначе. Ее первая съемка сразу оказалась тяжелой. Там был элемент гэг-плея: резиновый кляп определенной формы. Актер не рассчитал глубину, и у актрисы сработал сильный рвотный рефлекс. Она была на грани отключки. После съемки менеджерка ночью написала Мише, что, возможно, «не подходит для этой работы».
— Но она в итоге осталась?
— Да. Просто к реальности этой индустрии невозможно подготовиться теоретически.
Согласие, границы, безопасность
— Как у вас вообще устроена система согласия? Что вы делаете, если актрисе стало плохо или она резко захотела домой?
— Перед началом съемок мы объясняем актерам, что именно происходит на площадке, какие фетиши мы снимаем. Когда актрисе приходит заказ — еще до оплаты — она получает документ с описанием всего, что там будет. Но, — Миша делает паузу и смеется, — никто их не читает.
После того как актерский состав утвержден, заказчик оплачивает работу. Команда выстраивает съемочный день: рассчитывает, сколько времени займет заказ, сколько останется свободного времени и что еще можно доснять «для канала». Этот план тоже отправляется актрисе. Потом согласовывается дата, все приезжают на площадку — и в моменте выясняется, что документы никто не открывал.
— И что вы делаете?
— Танцуем от возможностей. Где-то пересогласовываем, потому что человек говорит: «Нет, я на это не подписывалась», хотя в сценарии это есть, и деньги уже уплачены. Но если она не готова — мы меняем сценарий. Если этот элемент критически важен заказчику, а актрисе принципиально нельзя — съемку отменяем. Если в сцене со связыванием что-то идет не так, актриса кричит: «Режь веревки!».
— У меня есть любимая рабочая фраза, — смеется он. — «Пойдем покурим, потом развяжем».
Травмы бывают, но редко. Многое зависит от взаимодействия актрисы и бандажиста. Если человек адекватный, он расспрашивает про опыт, проверяет, что куда гнется, изучает возможности тела. Есть и те, кому все равно — обычно они надолго не задерживаются.
— Но ведь вам все равно нужна «красивая картинка»?
— Да. И красивую картинку не сделаешь, если просто «жестить». Мы все время ищем баланс между запросом и безопасностью.
Кто и почему идет сниматься
— Деньги — очевидный мотив. А что еще?
— Деньги действительно важны. Это быстрый заработок без образования и собеседований. Но почти всегда за этим стоит вопрос — зачем эти деньги нужны. И истории там очень разные: переезд из глубинки, долги, попытка вырваться из тяжелых условий. Одна девушка пришла, потому что у ее мамы был рак — нужны были деньги на лечение. Есть и другая категория — те, кому это реально нравится. Люди с совпадающими предпочтениями. Им интересен сам формат, а деньги в этом случае становятся приятным бонусом.
— Есть какой-то среднестатистический портрет актрис, которые приходят чаще всего?
— Обычно это девушки 20–25 лет. Есть и старше, 30+, и они тоже востребованы. Как правило, у них нет ощущения стабильности в жизни: абьюзивные отношения, психологические травмы, нехватка внимания, общая неустроенность. Но при этом все они одинаково боятся, что об их работе узнают близкие и родственники.
Потом Миша абсолютно спокойно признается, что еще одна объединяющая черта всех участников — потребность в психологической помощи.
— Мы там все травмированные, конечно. И это происходит еще до попадания в индустрию. У большинства низкая самооценка, сильная потребность во внимании. Кому-то важно, как он выглядит в кадре. Кому-то — что ему говорят комплименты, и в эти моменты человек буквально расцветает. А кто-то вообще реализуется как актер: там иногда много именно актерской работы.
Я вижу здесь логический разрыв: человек, находясь в абьюзивных отношениях или после них, идет в формат, где тоже присутствует жестокость. Почему?
— Потому что это не про «исцеление». Это про выпуск эмоций и безопасную рамку. В БДСМ-контексте частый запрос — передача контроля. Когда в обычной жизни человек все тянет на себе и не может отпустить ни одной детали, он ищет возможность на время отдать контроль другому. Важно, что здесь это происходит по договоренности и с границами, а не как насилие.
— А ты можешь заранее понять, кто останется, а кто уйдет?
— Если честно, за все время моей работы не было людей, которые бы не вернулись повторно. Чаще бывает наоборот: после первой съемки мы сами понимаем, что с человеком дальше работать не будем. Из-за поведения, привычек, зависимостей и прочего.
Получается, в этой индустрии много крайностей, но причины, по которым люди в нее приходят, вполне обычные: деньги, усталость, потребность быть нужным, желание хоть на время перестать все контролировать.
Кинки здесь — не точка входа, а форма. Контейнер, в который люди приносят то, что уже есть внутри. И чем дольше Миша говорил, тем сложнее было отделить «индустрию» от просто людей с их внутренними надломами, надеждами и попытками хоть как-то с собой договориться.
Восприятие близости и выгорание
Меня интересовал еще один вопрос: возможно ли оставаться эмоционально чувствительным и заинтересованным в близости человеком, если каждый день лицезреешь что-то обратное?
— Когда я был в кадре, я воспринимал это как работу: пришел, отработал — ушел. Когда перешел в операторство и режиссуру, интим вообще перестал быть центром внимания: ты думаешь про свет, звук, красивые планы, монтаж. Мне все равно, что именно происходит — я думаю про картинку.
Но смотреть на жесткие сцены первое время было все равно тяжело. Поэтому он учился отключать эмпатию.
— Выгорание в этой индустрии существует?
— Конечно, но у режиссера оно чаще творческое. Когда ты снял уже все, и нужно придумать еще что-то. Иногда спасает форма: можно снять вступление в стиле немого кино, сделать абсурдную социальную рекламу, поиграть с жанром. Но в какой-то момент все равно ловишь ступор.
У актеров выгорание скорее бытовое: «У меня отношения — я больше не снимаюсь». Через полгода: «Отношения закончились — зовите».
Миша рассказал, как снимал абсурдный ролик социальной рекламы против курения, где человек «завязывает с раком». В кадре появляется девушка в огромном костюме рака (животного), и ее связывают.
— И я за кадром комментирую в духе: «затянул слабо», «не вижу страданий». А в какой-то момент я ставлю камеру и говорю любимое: «Пойдем покурим, потом развяжем». И самое удивительное — актриса настолько натурально отыгрывала, что в конце расплакалась, хотя сам бандаж для нее был очень легким. И вот из абсурда это внезапно превратилось в настоящее и эмоциональное кино.
Так я обнаружила еще одну функцию данного жанра — выход эмоций, когда нужно проораться, проплакаться, отдаться чувствам.
— Мне тоже бывает надо проораться и проплакаться. Правда, я для этого играю в Хартстоун.
Этика и самооценка
Я встречала много разных мнений на тему данной индустрии. Как одно из них: порно искажает представление о теле и сексе. Решила спросить об этом у Миши.
— Я предпочитаю думать, что для многих это способ сублимации, а не «инструкция к действию». Но я честно признаю: исследования и аргументы есть в обе стороны. Моя позиция простая: если человек воспринимает экран как буквальную правду и разрушает себя сравнением, ему нужна поддержка — психологическая в том числе.
— Но как человек поймет это? Ну то есть тот же фетиш с пальцами — это же явное отклонение. И по факту данный вид порно — это поощрение этого отклонения. То есть человек не идет это решать, он просто получает то, что хочет.
— Я предпочитаю думать, что конкретно этот человек таким образом просто сублимирует свои фантазии, свои хотелки, и именно поэтому не идет никуда и сам этим не занимается.
Блиц
— Чему эта работа научила тебя в плане понимания людей?
— Лучше считывать эмоции. И вовремя отключать эмпатию, чтобы не разрушаться самому.
— Если бы ты снял документальный проект о психологической стороне индустрии, какой был бы главный посыл?
— Я бы показал изнанку. Насколько это все интересно смотрится с другой стороны. Мы даже думаем сделать сериал в стиле «Офиса», только про нас — Backstage («За кулисами»). Может, Netflix когда-нибудь купит.
— Что бы ты сказал людям, которые хотят работать в этой индустрии?
— Помните: все, что попало в интернет, остается там навсегда. И будьте готовы, что однажды об этом могут узнать все вокруг.
Личные выводы
После интервью оставшуюся часть дня я катала в голове тяжелый свинцовый шар — тяжело мне далась эта тема. Наверное, чтобы окончательно прочувствовать эту историю, нужно оказаться прямо на площадке.
Но три главные мысли я все-таки для себя вынесла.
Почти всегда дело не только в деньгах, а в том, зачем они нужны. За «быстрым заработком» часто стоят конкретные причины. И иногда — очень неприятные.
Иногда это не разгон фантазий, а способ держать их под контролем. Вместо того чтобы подпитывать разрушительный фетиш в жизни, его получается обыгрывать в теории — не по-настоящему. Это не оправдание и не диагноз. Просто логика, которую я услышала.
Общая точка почти у всех — потребность в помощи. Хотя я допускаю, что терапия может не дать такого же эффекта, как безопасное потакание своим же слабостям. Она работает медленнее и сложнее — и поэтому люди часто выбирают то, что снимает напряжение здесь и сейчас.
