«Не надо верить клиенту»: о чем нужно знать каждому психологу

Во-вторых, нужно подобрать человека себе подходящего. Кроме опыта, регалий нужно еще и какое-то родство. Этому ощущению нужно доверять. Одному нужен веселый, другому сочувствующий. Одному и тому же человеку на разных фазах своего жизненного пути могут понадобиться разные терапевты.

В.К.: Правда ли то, что специалист может помочь эффективно в той проблеме клиента, которую он сам преодолел?

Е.Л.: Я бы сказала так: трудно помочь человеку в проблеме, которую ты не смог преодолеть. Если, например, терапевт не решил вопрос сепарации от родителей, то такому запросу он вряд ли поможет. Банально, но нужна личная работа. Она не только улучшает качество жизни самого специалиста, она расширяет его возможности оказывать помощь. Я не считаю, что работать с шоковой травмой могут только те, кто пережил ее.

Я всегда ученикам говорю: пожалуйста, не считайте, что вы должны спасти все человечество, берите посильную задачу и делайте то, что у вас хорошо получается. Лучше вы хорошо поможете тем, кого вы легко и хорошо понимаете, чем сгорите на работе.

В.К.: Лена, плавно мы перешли к теме границ. Ты всегда говорила нам, твоим студентам, о том, что надо всегда знать свои ограничения.

Е.Л.: Хороший терапевт тот, кто знает свои ограничения. Здесь я могу, а здесь нет.

В.К.: Катя, как ты считаешь, каким должен быть современный психолог для клиентов?

Екатерина Шабельская: Это специалист, который должен иметь много опыта и обязательно пройти личную терапию. Он всегда в процессе обучения. Все это нужно, чтобы правильно войти в контакт с клиентом и отпустить его с чем-то после встречи. Во время работы ты ждешь, когда произойдет хотя бы небольшая перемена, когда клиент посмотрит по-другому на себя. И все это нужно успеть сделать за маленькое количество времени.

В.К.: У меня такая метафора возникла: хороший специалист — это тот, кто тебе посветит фонариком. Туда, куда ты не хочешь смотреть.

Е.Л.: Или ты просто никогда не смотрел туда. Или смотрел, но ничего не видел.

Михаил Прокофьев: Я долго думал над тем, как просто объяснить, что делает психотерапевт. И мне пришла в голову такая метафора. Давайте представим человека как компьютер. У него есть хард (железо, плата, блок питания). У человека «хард» — это его ЦНС. Компьютер ломается — мы меняем блок питания. С человеком же все сложнее, купить себе новый «блок» мы не можем, нового мозга просто нет. Если проблемы с «хардом», то психолог мало что может сделать.

А еще у компьютера есть софт (ПО, то есть набор инструкций, программ и данных). Наш «софт» — опыт, компетенции, установки, знания. Выучил новый язык — «скачал» себе новую программу. Забыл его — удалена программа.

Айтишник находит опасный вирус, который все тормозит. Если перенести все это на психологию, то что такое вирусная программа? Это накопленный травматичный опыт, ограничивающие убеждения, негативные послания из семьи («Ты весь в отца!», «У тебя ничего не получится»).

Наша задача — это диагностировать «вирус», определить послание, кто разработчик этого вируса (родители, учителя…), а затем методами психотерапии деактивировать его. Тогда «софт» человека заработает, и он станет тем, кем бы хотел стать.

В.К.: А можно я ва-банк пойду и задам личный вопрос для всех? Какие профессиональные знания и навыки лично ваши жизни поменяли?

Е.Л.: Не про знание, но могу рассказать. 1 апреля 1981 года я, будучи молоденькой 28-летней девушкой, в первый раз встретилась с литовским психотерапевтом доктором Алексеевичем, после встречи с которым за час поменялась моя жизнь. Он подсветил мне ложное убеждение, с которым я 28 лет жила, я увидела, насколько оно бредово. И это изменило меня и мою жизнь.

Он спросил: «А почему ты хочешь, чтобы тебя все любили? Другим людям может хватать, чтобы их любили 20% окружающих. Зачем тебе, чтобы тебя любили все 100 %?». Этот вопрос меня потряс. Я думала, это же так естественно, все же должны тебя любить, а как же еще иначе? Иногда одна фраза может поменять жизнь. Но, конечно, нам, терапевтам, не всегда так везет. Это тяжелый труд.

Е.Ш.: Главный триггер для меня — это попадание в болезненную точку, про которую я знаю и чувствую. Как Ахиллес, я буду защищать свое уязвимое место. Но то, что раньше цепляло надолго, сегодня «болит» не более получаса.

Даже в самых сложных случаях, ведь это они делают из нас специалистов. Если мы не боимся идти туда, в самое «пекло», где партнеры громко кричат, обесценивают друг друга, то мы от этого получаем очень много. Ведь именно тогда мы отражаем паре процесс, который между ними происходит прямо здесь и сейчас. Тогда и начинается работа.

В.К.: Я поделюсь своей историей. Для меня в работе было настоящим откровением проникнуться той идеей, что не все люди умеют любить. Мне всегда казалось, что просто кто-то вредничает, скрывает чувства в душе. К сожалению, это не так. Если ребенок обречен любить своих родителей, то, к сожалению, это не всегда работает в обратную сторону. И родители не всегда способны полюбить своих детей.

Е.Л.: И вовсе не из злых намерений. Как сказал Миша, иногда это повреждение харда. Я совершенно согласна с тобой, это трудно бывает принять. За годы практики я стала по-другому к этому относиться: с легкой печалью и принятием. Но правду эту принимать надо. И мне это помогает: я делаю все, чтобы клиент прожил эту историю, принял как факт реальности с печалью, а не с агрессией. Не сразу получается.

В.К.: Это понимание меняет всю твою жизнь.

Е.Л.: В момент принятия факта нелюбви человек становится сильнее и свободнее, в нем самом становится больше любви. Мой философский и мировоззренческий тезис в том, что психологи и психотерапевты содействуют увеличению красоты, любви и правды в мире, в человеке, в себе. Да, я считаю, что это три неразрывные вещи: красота, и правда, и любовь. Одно без другого не работает.

М.П.: У меня был важный опыт, который позволил прочувствовать одну идею. Все вроде бы знают про сознательное и бессознательное. Но я долго ловил себя на одной «вирусной программе»: да, бессознательное есть, но уж я-то все четко понимаю и контролирую. Я много часов провел в терапии и на работе, сталкиваясь с ничтожностью своего сознания. Все слышали про метафору Юнга про островок сознания в океане бессознательного, но я продолжал это отрицать: «Я-то знаю, кто тут Наполеон!»

А потом у меня случился прорыв. Я впервые по-настоящему столкнулся с этим разрывом и поверил, что все, что я додумываю и придумываю, — это «мифы и легенды Древней Греции». И эти мифы могут мной крутить и управлять. Тут я вспомнил ваш тезис, который ты, Лена, как-то сказала на занятии: «Не верь тому, что говорит клиент». Для меня это стало путеводной звездой.

Вот это стало для меня водоразделом. Окончательным принятием бессознательного и пониманием скромности нашего сознательного вклада. Ведь кажется, что если человек что-то «понял» головой, то он все должен исправить. Но это не так.

Е.Л.: Я люблю говорить, что не надо верить клиенту. А чему верить тогда? А верить надо в те моменты, когда ты чувствуешь в словах, действиях, поведении клиента правду. И это также отзывается чувством правды внутри тебя. В тот момент, когда я сталкиваюсь с истинным человеком, я испытываю эстетическое переживание, то есть переживание красоты. А бессознательный клиент нагло отводит меня от гнезда, как птица отводит лису.

Но правда и мое эстетическое переживание точно помогут мне не повестись. Фокус внимания должен быть не на словах.

В.К.: Наверное, нужно пояснить читателям, как мы эту правду учимся видеть и чувствовать.

Е.Л.: Мы уже говорили о том, что надо учиться и лечиться нашему брату, нашей сестре. Без этого никак. Это база. После учебы и профессиональной подготовки специалист должен научиться доверять себе. Я, например, горю идеей развития в себе эстетического отклика. Речь идет не о фотографиях и картинках, речь идет о красивом процессе. Вот на него должен быть ваш отклик. Вдруг на лице моего мрачного клиента появилась открытая улыбка — это та самая правда, которую надо только суметь распознать.

М.П.: Для меня очень важный момент в работе с клиентом тоже про красоту: помочь ему прожить его жизнь. Человек — это чистый родник, в котором порой появляется чужой мусор. Процесс его очистки — очень красивое действие. И как правило, помогает что-то простое. Да…

В.К.: Миш, ты сейчас выдыхаешь, это обычно на сессии всегда считывается как ответ тела клиента, который не видел или не хотел замечать чего-то очень важного.

М.П.: Чтобы видеть правду, нужно ее любить. Это вопрос важный, либо есть, либо нет этого у тебя внутри. Но если у терапевта есть цель найти правду, он точно ее найдет.

Е.Л.: Не могу не добавить: лечит правда, только когда она вместе с любовью. Если не любишь клиента и говоришь ему правду, это очень опасно. Да, здесь большое искушение: «Я же все вижу!» Если ты не можешь любить клиента, лучше не работай. Вот так. Это правило номер один.

В.К.: Мне хочется выделить тут жирно и курсивом нашу главную рекомендацию всем читающим нас специалистам тренировать способность видеть красоту в клиенте, в том, с кем ты работаешь.

Что же делать нам, специалистам, когда заканчивается эта любовь и появляется усталость внутренняя? Кто-то называет это выгоранием.

Е.Л.: Я не считаю, что выгорание — это про любовь, которая закончилась. Я знаю немало коллег, которые пережили выгорание. У них не любовь закончилась, а силы. Психотерапевту важно отслеживать признаки сгорания у себя и обращаться за помощью вовремя.

Е.Ш.: Каждому специалисту иногда бывает трудно разобраться в конкретном случае или в своих чувствах к клиенту. В такой момент важно не оставаться один на один с проблемой, а обратиться за поддержкой: обсудить случай с супервизором или своим терапевтом. Если становится ясно, что вы не можете помочь клиенту, самым честным и профессиональным поступком будет передать его другому специалисту.

В.К.: Я предлагаю похвастаться в хорошем смысле и поделиться любимым терапевтическим кейсом из своей практики.

Е.Ш.: Ко мне обратились родители 15-летнего сына, который не ходил в школу, игнорируя их. Они придерживались демократии, боясь запрещать что-либо, сомневаясь, не «травмируют» ли они его. Я спросила: «Какой результат вы ждете от этой демократии? И что имеете сейчас?» Ответ был ясен: они хотели свободы для сына, а получили пропуски занятий.

Я объяснила, что, боясь «ущемить» сына, они дали ему слишком много свободы, с которой он не справляется. Родители поняли, что их подход — это просто бегство от ответственности. Они ввели четкие правила и границы. Через месяц сын вернулся в школу.

М.П.: У меня аналогичный случай. У клиента был успешный семейный бизнес, но с подвохом: он бессознательно построил его для родителей. Фактически подарил им все — а те вели себя, мягко говоря, неблагодарно. Пришлось долго работать, чтобы он осознал: это его успехи. Без него бизнес бы рухнул. При этом сам не получал с этого ни копейки. Даже на жизнь!

И вот после нескольких сессий прорыв. Клиент пришел и поставил вопрос ребром: «Я начинаю брать деньги. Хотя бы на жизнь». Родные, конечно, возмутились. Но он не сдался. Это была еще и финансовая победа. Потому что я верю: правильная психотерапия — это лучшее финансовое вложение.

Люди теряют кучу денег на неудачных покупках, в токсичных отношениях. А тут человек осознал и изменил паттерн. Это и есть настоящая прибыль.

Е.Л.: Одна моя клиентка проделала огромную работу над собой. Она смогла купить квартиру своей мечты, преодолев запрет на «жить хорошо для себя». И тут пропала на год с лишним под предлогом вечного ремонта. Когда она вернулась, выяснилась сумасшедшая история: она сменила несколько бригад, потеряла кучу денег и так и не переехала. Это было похоже на проклятие.

Тогда я предложила простой ход: «Давай сделаем вид, что ремонт заморожен. Это будет наш секрет». И это сработало! А недавно ей пришлось привезти маму в новую квартиру. Я спрашиваю: «И что?» А она отвечает: «Ничего. Абсолютно ничего». Страх исчез, занавес.

В.К.: Давайте и я расскажу. Я работала с одной молодой, очень талантливой девочкой. Ей был 21 год. Уже с первых встреч было очевидно, что нам предстоит идти маленькими шажочками. Ее главной проблемой была невероятная скованность, мешающая исполнять свои желания — вести блог, получить образование.

И вот однажды она срочно просит о внеплановой встрече. И 21-летняя девочка сообщает мне о диагнозе: вторая стадия онкологии. Это было колоссальное потрясение для всех.

Она сама потом написала в соцсетях, цитирую: «Иногда путь к взрослости встает перед тобой как необходимость действовать. Ты начинаешь быть взрослым, готов ты к этому или нет». Ее болезнь стала проектом. Мы прошли этот путь вместе: лечение, химиотерапию. И самое главное, за это время она начала вести блог, о котором мечтала. Она поступила на психолога и уже начала практиковать.

Порой наша задача — иногда просто держать человека за руку и помогать ему пережить то, что случилось. Сейчас у нее глубокая ремиссия. Я горжусь теми тремя годами нашей совместной работы и просто любуюсь ее красивым путем.

В.К.: Завершая нашу дискуссию, предлагаю напоследок пофантазировать. Что мы, психологи, будем делать в мире счастливых, проработанных людей? Вы бы чем занялись?

Е.Л.: Дай бог, чтобы было поменьше травм детского развития и шоковых травм. Но никто не отменял кризисы. Нередки бывают запросы, когда успешные и здоровые люди приходят и говорят: «У меня все есть. Но жизнь какая-то стала серая. Я не понимаю, чем мне заняться. Про что дальше жить?»

У нас всегда это будет. Мечтаю, что когда-нибудь мы будем помогать развитию, а не избавлять от болячек.

М.П.: У меня почему-то сразу ассоциация возникла. И я верю бессознательному. Была такая история про одного императора, которого выгнали за бунты и прочее. Но после его изгнания все стало хуже. В итоге его попросили вернуться. А он говорит: если бы вы знали, какие у меня цукини поспевают! Думаю, я занялся бы чем-то простым, хотя у меня есть ощущение, что это опять миф. На недельку-то бы меня хватило, а дальше я бы ушел помогать людям.

Е.Ш.: Я бы постаралась становиться лучше день ото дня и чувствовать себя удовлетворенной, без раскаяний и сожалений.