«Вонючая грязнокровка»: как Драмиона покорила весь мир и стала культовой фанфикотерапией

Ну, о пользе эротических фанфиков можно долго говорить… Довольно интересно, как Рындина в «Страстях по Драмионе» ищет закономерности в сюжетах множества фанфиков и пытается отыскать ответ на главный вопрос — в чем же феномен любимого пейринга и как он преобразуется, когда рядом с фанатским творчеством появляется отметка 18+?

28 октября в тематической московской кофейне «Шалость удалась» прошла закрытая презентация книги Ярославы Рындиной «Страсти по Драмионе. Как фанатский пейринг стал культурным феноменом», вышедшей в издательстве «Бомбора». Гостей потчевали волшебным распределяющим на факультеты кофе и сливочным пивом. А после даже нас ждал мастер-класс от @prosto_magical по изготовлению обвесов. Получился отличный магический утренник в преддверии Хэллоуина.

Гермиона — тревожница, Драко и Рон — нарциссы

Так, автор предлагает нам довольно занимательную интерпретацию психологических портретов героев. Гермиона Грейнджер, как дочь магглов — не-волшебников — оказывается чужой в сказочном мире. И всю историю она старается доказать, что она ничем не хуже любого из юных волшебников — продолжателей своих династий, где заклинания и колдовство были частью обычной жизни.

Драко Малфой при этом, естественно, становится носителем сверхидеи о своем абсолютном преимуществе: с самого своего первого появления в книге, в эпизоде в Косом Переулке, одиннадцатилетний Малфой раскладывает все свои козыри: «мой отец», «наша фамилия», «наш дом», «моя будущая метла». И это ведь не детское хвастовство, а самообъективизация — юный злой волшебник просто не знает, кто он вне этой системы.

При этом я не согласна с позицией автора по поводу Рона Уизли, которого в каноничной концовке в итоге и предпочитает Гермиона. Рындина, пользуясь положением психолога, довольно беспощадно ставит Рону «ничтожный нарциссизм» — будучи младшим сыном в семье, Рон как бы «выпадает» из устоявшейся в семействе Уизли иерархии: ему уже не быть ни самым умным, ни самым могущественным, ни самым веселым, ведь все эти роли в семье уже заняты.

Кроме того, под критику попадает и мама Рона — Молли Уизли, которая чуть ли не «задушила» мальчика своей любовью в детстве, оттого и в гиперконтролирующей Гермионе он будет искать такую же властную и сильную женскую фигуру.

По-моему, это несколько несправедливо, ведь Рон оказывается единственным главным героем не из дисфункциональной семьи — Гарри вырос у приемных родителей, которые не очень-то его и жаловали (мягко говоря!), Гермиона и вовсе стирает память своим родителям, и те благополучно забывают о своей дочери.

Между тем все члены семьи Уизли прекрасно ладят между собой, а Рон, как наследник волшебников, становится носителем традиции: ведь он прекрасно осведомлен обо всех тонкостях волшебного мира, он в нем вырос. Но и здесь Рындина предлагает взглянуть на это как на еще один характерный акт ничтожного нарциссизма: когда Рон приводит в гости Гарри, это якобы становится попыткой получить признание — смотри, это моя территория, где я хозяин.

Почему нам это интересно и почему мы ищем в Гермионе себя?

Фрагмент из книги Ярославы Рындиной «Страсти по Драмионе. Как фанатский пейринг стал культурным феноменом»

В образе Гермионы что-то очень узнаваемое для женщин, которым разрешали быть сильными только в форме полезности. Можно руководить, если вы заботитесь обо всех, быть требовательной, если от этого выиграет общее дело, контролировать, если иначе все развалится, проявлять агрессию, если вы кого-то защищаете.

Но просто хотеть влияния, наслаждаться собственной силой, занимать пространство без отчета о том, кому от этого стало лучше, все еще дико неприлично. Поэтому теневая Гермиона остается Гермионой даже тогда, когда становится жесткой, властной и морально неоднозначной. Она не присваивает запретные качества целиком, а берет их во временное пользование у собственного Сверх-Я. Ее тень должна работать, быть эффективной и вовремя сдавать отчетность.

Именно поэтому Драко оказывается настолько подходящей фигурой для ее теневой жизни. Он воплощает качества, которые в ней присутствуют, но не имеют права существовать без уважительной причины. Он может быть высокомерным просто потому, что считает себя лучше других, и лихо использовать влияние в личных интересах. Ему и наслаждаться статусом можно, и быть холодным не из-за необходимости спасти мир, а просто потому, что он не обязан обеспечивать окружающим эмоциональный комфорт.

Он даже может, боже упаси, хотеть победы не ради справедливости, а ради ощущения собственной силы! Это, конечно, не делает его нравственно более зрелым, но ведь тень вообще не тайный кладезь правильности. В ней содержится не только подавленная витальность, но и зависть, жестокость, мстительность, жадность, желание подчинять и наслаждение чужой слабостью.

Встреча с тенью не означает, что человек должен немедленно реализовать все, что обнаружил. Она означает, что он перестает строить идентичность на фантазии о собственной внутренней безупречности, а это, как ни странно, облегчает жизнь и самому обладателю тени, и всем окружающим.

Что делать, если в Гермионе я узнаю себя? Кидаться искать своего Драко?

Фрагмент из книги Ярославы Рындиной «Страсти по Драмионе. Как фанатский пейринг стал культурным феноменом»

Если вы узнаете себя в Гермионе, важно не торопиться с привычным самообвинением, мол, как же так, я не заметила, что в неврозе! Надо срочно искупаться в неврозе на тему невроза, а-а-а! Ей-богу, отличницы даже из освобождения от отличничества способны устроить новую олимпиаду: прочитать все книги, выполнить все практики, правильно перестать быть правильной, идеально ошибаться, красиво отдыхать, глубоко просить, экологично злиться и к концу месяца получить внутреннюю золотую медаль за выход из невроза.

Внутри такого сценария живет, вопреки предрассудкам, не гордыня, а тревога. Женщина может выглядеть собранной, компетентной, независимой, уверенной, даже немного высокомерной — потому что умение держать себя часто путают с внутренней свободой. Но за этой собранностью нередко стоит не спокойная опора на себя, а напряженная система раннего предупреждения: что нужно этому человеку, где сейчас может начаться недовольство, как не вызвать раздражение.

Психоаналитически это можно рассматривать через опыт условного принятия и раннюю утрату права на спонтанность. Ребенок не становится отличником души просто от любви к порядку. Чаще он обнаруживает, что определенные его состояния получают отклик, а другие вызывают холод, раздражение, насмешку, тревогу взрослого или исчезновение контакта.

Умная, понятливая, самостоятельная, помогающая девочка удобна семейной системе. Ее легко хвалить: она не мешает, не требует, не разваливается, не заставляет взрослых слишком явно сталкиваться с собственной несостоятельностью. Винникотт называл одну из форм такого приспособления ложным «я».

Это не фальшивая личность и не маска в примитивном смысле. Это способ выжить рядом со средой, где настоящие импульсы ребенка не были достаточно встречены. Ребенок подстраивается не потому, что он манипулятор, а потому, что зависит от связи. Он чувствует: если собой быть опасно, нужно стать кем-то другим.

Фанфикотерапия

Фанфик часто воспринимают как вторичное творчество, литературное баловство или способ продлить удовольствие от любимой истории. Это отчасти верно, но мало объясняет его психологическую силу. Психика постоянно перерабатывает опыт через повторение. Мы возвращаемся к одному разговору, прокручиваем интонацию, придумываем другой ответ, воображаем сцену, где сумели защититься, были замечены, ушли вовремя или получили признание.

Фанфик делает этот внутренний процесс коллективным и художественно оформленным. Исследования современной фанатской культуры показывают, что онлайн-сообщества не просто пересказывают канонические истории, а совместно меняют центральность персонажей, их ассоциации и смысловые роли. Один и тот же герой в каноне, обсуждениях и фанатских текстах может приобретать совершенно разную психологическую начинку. Фандом в этом смысле — не пассивная аудитория, а огромная мастерская по реконструкции сюжетов.

Читательница возвращается к сцене унижения и говорит: давайте еще раз, но теперь Гермиона не проглотит оскорбление и не уйдет заниматься более важными делами. Она ответит, разозлится, заставит его увидеть последствия. Драко не получит прощения только за красивые скулы.

Он должен будет меняться, терять привилегии, признавать ущерб, выдерживать стыд и жить после раскаяния, когда торжественная музыка уже закончилась. Канон оставляет его моральную трансформацию ограниченной, а фанфик может растянуть ее на сотни страниц. Потому что взрослая психика не удовлетворяется поворотом головы в правильную сторону — ей нужен процесс!

То же происходит с Гермионой. В каноне ее сила направлена преимущественно на общее дело. Фанфик возвращает эту силу в личную жизнь. Что она хочет? Как переживает войну? Чего не прощает? Как выглядит ее сексуальность? Что происходит с человеком, который слишком долго был самым разумным в комнате?

Может ли она перестать выполнять роль моральной инфраструктуры сопротивления и остаться достойной любви? Фанаты не просто добавляют роман туда, где его не было. Они меняют расположение смыслового центра. Второстепенный персонаж становится носителем коллективной тени, а правильная героиня получает право на внутренний хаос.

Некоторые тексты повторяют насилие без переработки, романтизируют контроль, выдают жестокость за глубину и предлагают женщине все ту же старую работу по спасению мужчины — только теперь это мужчина в более дорогом пальто. Но терапия — не свойство сюжета. Важно, что читатель делает с ним: замечает ли собственную фантазию, получает ли язык для ее переживания или, скорее, еще одно оправдание разрушительного сценария.

«Гарри Поттер» остается одним из крупнейших фанатских миров, а пара Гермионы и Драко представлена десятками тысяч работ. Каталоги, отслеживающие количество фанфиков по Драмионе, выдают более двадцати восьми тысяч текстов по этому пейрингу. Точное число постоянно меняется по мере публикаций, удаления и изменения тегов.

Но гораздо важнее числа другое: фанфик перестал быть тайной папкой на компьютере и превратился в место, где взрослые люди проводят эмоциональные эксперименты быстрее, смелее и иногда честнее, чем официальная литература успевает надеть пиджак.