Эдвард Хоппер, «Кинотеатр в Нью-Йорке»
Меня зовут Аска, это мой псевдоним, так как свое имя я не люблю. Я веду зин «Паяра», в прошлом я блогер в сфере ментального здоровья, ведущий дневник про свои ощущения со стороны пациента. Мне всегда хотелось помогать людям, базово просвещая их в этой теме. Это полезно и для нейроотличных, и для всех людей. Для меня это что-то обязательное, вроде ОБЖ в школе. Поэтому я хочу рассказать о своем опыте с ПТСР и о том, как я преодолела его.
Будучи в ссоре, в тот день мы с тобой встретились у крайнего подъезда хрущевки. В том, в котором на пятом этаже квартира Бена. Ты не поздоровался, я не поздоровалась в ответ. Позади меня шел ты, а еще Акулина, моя подруга. В затылке щелкало, я знала, что ты смотришь на меня со спины, и спину жгло. Мы поднимались по лестнице. В подъезде прохладно, на улице — май. Дома Акулина шепнула мне на ухо:
— Ты так его любишь! Когда ты его увидела, у тебя даже походка изменилась.
Я вспомнила, что действительно выпрямилась. Да, это было из-за тебя. Мы не здоровались еще несколько месяцев, а потом качели отношений замахнулись в обратную сторону. Почти помирились, но так я так и не успела сказать, что я тебя люблю, потому что ты умер. Череп проломился, вылетели на асфальт мозги. Ты долго к этому готовился, прыгая каждый раз все выше с тарзанки. «Главное — не смотри под ноги».
Зачем ты отдавал бешеные деньги за свои татуировки? Трата совершенно впустую, и они сгниют на твоих плечах в могиле за год. Вот я вложилась хорошо — пошла к клиническому психологу, работающему в методике когнитивно-поведенческой терапии. Я умнее тебя, потому что жить на поводу мортидо достало, а ты упорно стремился к нему и в итоге кристаллизовался во времени во время своего прайма навсегда.
Событие уже закончилось, но мозг продолжает вести себя так, будто опасность все еще рядом
Та станция метро, тот же профиль, что у незнакомца в метро, и чужая интонация в меме, который произносил ты, или та же лестничная клетка в таком же типовом доме могут без предупреждения превратить настоящее в продолжение прошлого.
Этот паттерн действительно помогает отлично справляться с ухудшением состояния. Одновременно избегание как будто подтверждает мозгу: да, это место опасно, это воспоминание невыносимо, сюда возвращаться нельзя. Так постепенно вокруг травмы вырастает целая экосистема запретов, где один выливается во вторичный запрет, а потом и в целую болезненную когнитивную цепочку с особой логикой в суждении.
Мне не дали посетить твои похороны и скрывали от всех нас, где находится твое захоронение. Родители говорили, что мы виноваты, и что я — почти что больше всех. Это не правда. Просто в таких делах моя помощь бесполезна, и я всегда буду винить себя за то, что я никак не смогла на эту ситуацию повлиять, но его родители все равно не правы. Мое сознание отказывалось это принимать, хотя внутри и было согласно.
Я, проваливаясь в снег осенними сапогами, шла практически по могилам — узкие скользкие дорожки между ними мешали, я держалась руками без перчаток за ржавые черные калитки. Мы слонялись по кладбищу в холодном солнце, что противно слепило глаза. Одинокое, неуместно радостное солнце.
Мы насталкивались на твое кладбище и в итоге за три часа стараний нашли могилу
Я поняла — ты и правда никогда не услышишь, что я тебя люблю. Я сказала ребятам, чтобы искали могилу вместе со мной, мол, глаза болят от яркого света. Надела солнцезащитные очки. Возложив твои любимые сигареты к кресту, глаза заболели и заслезились. Больше я там не появлялась, как и на Преображенке.
Психика не переводит травму в нарратив (то есть просто в событийный ряд), оставляя ее особым моментом, который делит жизнь на до и после. От невозможности совладания с травмой человек приходит к последовательному избеганию столкновения с любыми упоминаниями о ней. По крайней мере я.
Однако реакция на стресс у всех разная. Кто-то наоборот пытается взять все, что травмировало, под контроль. Обе реакции могут ухудшать состояние.
Может быть, физически я и избегала мест, что мы проживали вдвоем, но внутри связь с тобой сакральна. Я пыталась дать тебе вторую жизнь, перенимая твои привычки, род деятельности и даже стиль в одежде. Я хотела стать тобой, потому что ты умер слишком рано, и, возможно, я могла бы пожертвовать своей личностью, чтобы продлить тебе хоть чуточку пребывание в этом зловещем и жестоком мире. Ты заслуживал умереть намного позже, я заслуживала последнего искреннего разговора.
С другой стороны, иногда я даже тебя ненавидела, потому что ты нас бросил. Тут тоже есть своя логика — держи друзей близко, а врагов еще ближе, даже если речь идет о памяти. Я не верю, что я найду кого-то, с кем мои души родятся из одного лона, подобно нашим душам. Мне было страшно, я не верила, что будет кто-то лучше, и, отпустив тебя, я бы отпустила память о тебе, ты бы окончательно умер для всех. Этого я допустить не могла.
Связь с тобой, мой хороший, конечно, забылась бы, не напоминай я об этом каждый день. Ты жил во мне, но каждый раз, когда я смотрела на свои ладони, сквозь них просыпался на пол песок. Так же, как ты не помнишь больше обо мне, моя память тоже недолговечна. После — я подметаю с пола песок и аккуратно возвращаю его в сахарницу — это был не просто песок.
Я не верила, что найду еще раз кого-то, кто вместе со мной будет идеальной парой. Я умирала вместе с тобой каждый день, и каждое утро я убегала от воспоминаний, а вечером погружалась в них с головой и рыдала. Без тебя все ныло. Это больно. Зато сахар сладкий. Его добавляют везде, в каждое блюдо — и это буквально я со своим желанием везде романтизировать то, что никогда не повторится.
Этот паттерн избегания действительно помогает отлично справляться с ухудшением состояния. Одновременно это избегание как будто подтверждает мозгу: да, это место опасно, это воспоминание невыносимо, сюда возвращаться нельзя.
Так постепенно вокруг травмы вырастает целая экосистема запретов, где один выливается во вторичный запрет, а потом и в целую болезненную когнитивную цепочку с особой логикой в суждении.
На сессиях я сопротивлялась почти всему, что предлагал психолог. Мне казалось, что если я перестану бояться этих мест, перестану плакать от случайной песни или спокойно пройду мимо знакомого дома, то предам тебя. Как будто боль была последним доказательством того, что ты действительно существовал.
В КПТ такую работу можно строить через экспозицию: человек постепенно возвращается к безопасным ситуациям, которые после травмы стали восприниматься как опасные. Не для того, чтобы «перетерпеть» боль или доказать себе, что все было неважно.
Наоборот — чтобы получить новый опыт: я могу находиться здесь, помнить тебя и при этом оставаться в настоящем. И мы решили, что я встречусь с артефактами твоей жизни.
Я подобрала код от домофона, проникла в твой подъезд. Февраль, но внутри тепло — и пахло так же, как год до этого. Ты мне мерещился в тенях, что ползли от солнца сквозь стекло на первом этаже. Зашла в лифт. Помню, когда поднималась к тебе в первый раз, изнутри дверей лифта звенел ужасом отпечаток окровавленной руки. Но теперь этого отпечатка не было — обычные двери. Даже зеркало напротив не разбито. Я ничего не чувствовала, ведь тебя там нет.
Стало больно тогда, когда слева на девятом этаже в твоей квартире заменили дверь. Мне ее никогда больше не откроют. Это действительно конец. Только в этих же местах жизнь продолжается, а твоя уже нет. Когда я спустилась на улицу, мне пришла в голову мысль: а ведь и моя жизнь продолжается. Ты один, чьей больше нет.
Через четыре года после терапии
Мне полегчало — и, оказывается, найти столь великую любовь возможно и во второй раз, хотя и спустя многие годы. Я благодарна тебе. Своей смертью ты сделал меня писательницей. Благодаря КПТ я поняла, что расту и меняюсь и что теперь мне нужен другой человек — а ты кристаллизовался во времени.
Да, так и есть, но любовь не прошла и не пройдет никуда, но больше пытать себя я не могу. Меня ждет будущее. На комоде стоит фотография нас с тобой, которую я считаю своей лучшей. Выключаю свет, прихлопнув ладонью тумблер. Рамку видно, да и все. Мы с тобой погрузились в темноту.
