Все началось с головной боли
На календаре — первые числа сентября. У нас с мужем намечается годовщина. Едва познакомившись, мы объездили весь Кавказ, чуть позже на своей «Волге» поехали в Африку, Марокко. Несколько раз на три месяца перебирались в Европу. А устав от бесконечного съемного жилья, купили желтый школьный автобус и сделали из него дом на колесах.
Благодаря ему мы могли спокойно стоять между Каннами и Ниццей на Лазурном побережье целый месяц, ничего не платя за жилье. Мы ночевали в центре Рима, у границы Ватикана, прямо на воде в Нидерландах и еще много где — в самых неожиданных местах Европы, Турции, Грузии и не только.
Десять лет вместе мы бесконечно путешествовали, работая на удаленке, и переезд в другую страну — Испанию — звучал как что-то само собой разумеющееся и логичное. Отметить эту дату мы решили в Петербурге. Были прекрасное настроение, прекрасная погода, упакованные вещи, открытая виза и машина, которая дожидалась длительного путешествия через весь континент.
И тут мой организм, посылавший подсказки о неминуемых изменениях уже пару месяцев, выкрикнул SOS именно в Питере
У меня разболелась голова. Мы прекрасно себя понимаем и знаем, что происходит в подобные моменты, однако моя реакция была из ряда вон. Хоть я и человек, умеющий терпеть до последнего, к такому повороту событий я оказалась не готова. Я и представить не могла, что можно сделать прямо сейчас, чтобы унять эту боль. Мы вызвали «скорую»: пришлось еще битых полчаса описывать мою симптоматику, чтобы экстренный вызов не отложили в дальний угол.
Так я оказалась в инфекционной палате, вернувшись в этот же день в Москву. Где меня обследовали три дня и задали ну очень неожиданный вопрос:
— Дарья, у вас когда-нибудь был туберкулез?
— Да, — говорю, — был. Но это было больше 10 лет назад, и все уже давно было в порядке.
Оказалось — нет.
Меня на «скорой» привозят в противотуберкулезный диспансер, где я узнаю, что туберкулез бывает не только легких: он может затронуть в организме все что угодно, за исключением волос и ногтей. В моем случае, помимо легких, он распространился на центральную нервную систему. Так мне поставили диагноз: туберкулезный менингоэнцефалит.
Само слово «менингит» означает любое воспаление оболочек головного мозга. А «энцефалит» — это воспаление самого вещества головного мозга. В моем случае все это было осложнением, вызванным прогрессирующим туберкулезом, о котором я не знала и который считала вылеченным много лет назад. Об этом рассказали снимки легких. А вот про голову никто и не думал.
9 сентября стало отправной датой в моей необычной борьбе за жизнь. Ощущала я себя словно в компьютерной игре: вокруг меня ежедневно, а то и ежечасно кружат пчелки-медсестры, что-то постоянно вливают в мои вены, делают уколы и приносят огромные горы лекарств.
Так прошел месяц моего лечения на очень сильной противотуберкулезной терапии. Оно шло очень успешно, если не считать одного «но»: один из самых эффективных препаратов давал такой же силы побочный эффект.
Как лечение отправило меня в психоневрологический диспансер
В нашем мозге есть мощный защитный барьер между кровью и тканями мозга, называется он гематоэнцефалический барьер (ГЭБ). Это система клеток и сосудов, которая выборочно пропускает вещества из крови в мозг и защищает нервную ткань от токсинов.
Так вот лекарство, которое успешно для меня применялось, обладало именно таким эффектом. Оно замечательно проникало через ГЭБ, внося тем самым в мое привычное мироощущение разного рода метаморфозы: бессонницу, эмоциональные качели, психомоторное возбуждение, панические атаки и почти что психоз.
Психоз — это состояние, при котором человек частично или полностью теряет связь с реальностью. Но поскольку мое восприятие реальности никак не изменилось и я все прекрасно осознавала каждую минуту, психоз мне так и не поставили.
Это была бы следующая ступень, если все пустить на самотек
Если чуть углубиться в терминологию, мое состояние называлось «психомоторное возбуждение»: это состояние, при котором у человека одновременно повышается двигательная активность и психическое возбуждение. Человек может быть очень беспокойным, неусидчивым, быстро говорить, совершать много бессмысленных или хаотичных движений. Все это было сопряжено со страхом.
Именно после такого эпизода я попросилась — уже без шанса на отказ — в психиатрическую клинику. Целый месяц я ждала и пыталась вырулить все происходящее сама, но в день, когда случился психотический эпизод, я поняла: ситуация страшная и требует немедленной помощи людей, которые в этом бы разобрались.
Тогда я, конечно, еще не предполагала, что достаточно было просто отменить то самое токсичное лекарство — и я впервые спустя месяц начну зевать и захочу спать. Череда действий уже была запущена, в ПНД мы уже позвонили, место меня уже ждало, карета «скорой помощи» уже была в пути. Так на следующий день в пять утра я оказалась в «психушке».
Как устроено пребывание в диспансере
Человеку, никогда прежде не сталкивавшемуся с подобными заведениями, удивительно принимать и усваивать все, что происходит в их стенах. Я, как и все, ожидала от этого места самых страшных вещей. А именно — смирительную рубашку, несвободу и всяческие лекарства, которые делают из людей овощей. Это был базовый набор страхов. Но, как оказалось, с реальностью он имеет мало сходств — за исключением пункта о лишении свободы. Тут я ощутила на себе все прелести жизни, ограниченной строгими правилами и негласными устоями.
Сразу хочу сказать, что лечение мое затянулось на долгих девять месяцев в стационарах. И за этот период я умудрилась оказаться в ПНД трижды. Сначала на три недели, после на полторы, и завершающий раз обошелся мне самым длительным сроком — в три месяца. А это тяжело.
Подобные места целиком и полностью пропитаны не только правилами, но и, к сожалению, профессиональной деформацией многих людей
Ограничения касались всего: например, в условиях диспансера запрещено пользоваться целым рядом вещей, куда входят все гаджеты. Соответственно, и выход в интернет — под запретом. Телефоны разрешались только на час использования и только раз в два дня. Запрещены все виды обычных бытовых предметов — вилок, ножниц, маникюрного набора и даже ручек и пластиковых приборов. Нельзя использовать музыкальные колонки, электронные сигареты, электронные книги, наушники, личную одежду. Вместо нее ты обязан носить больничные халаты в цветочек.
Подъем — в семь утра: санитарки резко включают свет в палатах. И это было самым мучительным для меня: в последний раз я оказалась там в феврале, светало в последний месяц зимы поздно, а значит, в такое время по ощущениям была еще глубокая темная ночь. Однако ты обязан встать, заправить кровать, надеть свой цветастый халат — в таком виде уже можно было лежать дальше, поскольку заняться, по сути, больше совершенно нечем. Все это действие строго контролировалось старшей медсестрой и дежурной санитаркой.
В эту игру я честно играла почти месяц, пока мой энтузиазм не иссяк и кровать больше мной не заправлялась ни разу
Иерархия в этом заведении выстроена самым примитивным и прямолинейным образом: младший медперсонал наказывался за несоблюдение правил пациентами, и цепочка наказаний длится до самого верха иерархической лестницы. Доставалось всем, в том числе и врачам, которые в свою очередь массового думали об увольнении.
Это место пропитано желанием оттуда исчезнуть. Исчезнуть мечтали пациенты, санитары, медсестры, охранники, заведующие и врачи, но по какой-то неуловимой причине все они оттягивали момент исчезновения и искали новые и новые объяснения, почему по-прежнему остаются в стенах ПНД. На ум навязчиво лез «стокгольмский синдром», а жизнь шла своим неминуемым чередом.
Что я поняла про себя, проведя несколько месяцев в ПНД
Мне как идеалисту было очень тяжело принять одну вещь — равнодушие.
Всю жизнь я жила с ощущением некой незримой опеки. Откуда эта опека исходила, я не знаю, но ощущалась она каждой клеточкой моего тела. А тут, в один момент, весь мой идеальный мир рассыпался прямо на глазах: опеку сменило ощущение равнодушия.
Возможно, так выглядит неминуемое взросление, возможно, так происходит переоценка ценностей, но я ощутила самое страшное для меня чувство — безысходности и неминуемости происходящего. Как же мне тяжело это было принять!
Я чувствовала, что остаюсь в беспросветном одиночестве.
Никем и ничем больше не оберегаемая, я осталась одна. Совершенно. Тотально. Катастрофически
Всю жизнь я будто закрывала глаза на вещи, пугавшие меня, прикрывалась кучей всяких положительных моментов, реакциями людей, своими ощущениями. А тут я столкнулась с абсолютно беспросветной реальностью, в которой было страшно буквально все.
Люди, которые меня окружали, были равнодушными, это факт. Ситуации, которые происходили вокруг, были неминуемы, это тоже был факт. Последствия, которые я наблюдала, были неумолимы. Казалось, мою личность ломают.
Это место, в котором ты находишься среди бомжей, героиновых наркоманов, бывших уголовников, и врачи к тебе по умолчанию относятся так же, как и к ним, просто потому, что ты тоже здесь. Конечно, далеко не все врачи такие, но достаточно и одного. Еда и в целом условия содержания отвратительные. Всюду мат и безграмотная речь. Периодически проявляющаяся агрессия среди пациентов. Ограничения свободы. Ощущение полного бесправия — вплоть до «шмонов», как в тюрьмах: твои личные вещи могут попросту выкинуть, сочтя их недопустимыми.
Все, что происходило, было просто безжалостным, не окрашенным ни в позитив, ни в негатив фактом. Данность, подобно смерти. Я увидела неизбежность всего происходившего в стенах ПНД столько же ярко, насколько можно столкнуться с неизбежностью смерти. И что я сделала? А ничего. Я просто растворилась. Считайте, слилась. Считайте, исчезла. Приняла и просто была. Я была.
А быть мне предстояло в запертом пространстве своего же тела, превратившегося в ловушку
Самый пик этой эмоции я пережила, когда меня привязали голую к кровати в реанимации ПНД. И все, что мне оставалось делать, — это бесконтрольно орать и извиваться в постели. Я побывала в аду. Меня оставили в реанимации на пять суток: со мной что-то вытворяли, но что — я не помню. Помню лишь, что непрерывно спала, ела, ходила под себя в утку, ведь в реанимации нельзя вставать.
Но даже ад в итоге закончился.
И я поняла одну странную вещь. Я могу быть. Ничем и никем не прикрываясь, не замалчивая и не крича. Ничего не ожидая и не фрустрируясь. Я могу оказывается просто быть. Быть амебой, растворенной в океане. Быть ничем и быть никем. Быть.
Что дальше?
Туберкулез легких мне вылечили полностью. Менингоэнцефалит лечится долго, очень долго, ведь мозг — очень сложная структура. Очаги могут сохраняться годами после перенесенного заболевания, но сейчас главное, что активное воспаление снято.
Я на завершающем этапе. Врачи выпишут, только когда закончатся все внутривенные курсы лекарств. Осталось немного.
На Испанию планы как были, так и остались. Как только я буду совершенно не привязана к частым посещениям стационара, сразу поеду туда подаваться на долгосрочную визу. А пока — наслаждаюсь летом и вспоминаю, как это — жить нормальной жизнью.
