«Дома ждет муж, а в мыслях только он»: чего нам не хватает в моногамных отношениях и почему мы все равно в них остаемся

МОЖНО ЛИ ЛЮБИТЬ ОДНОГО И СТРАСТНО ЖЕЛАТЬ ДРУГОГО?

И где заканчивается верность и начинается измена? Такие вопросы существуют, наверное, столько же, сколько существует сам институт пары. Но именно сейчас, когда в смартфоне приложение с тысячей альтернатив, а «полиамория» и «открытые отношения» стали вполне легитимным выбором, который никого особенно не удивляет, они стали острее.

Моногамия больше не является чем-то само собой разумеющимся — она стала выбором, который нужно делать осознанно, объяснять себе и иногда защищать. Вот об этом выборе, о том, что за ним стоит и что происходит с людьми, которые его делают или не делают, и пойдет речь.

Современная перегрузка

Эстер Перель, семейный терапевт, которая 30 лет работает с парами по всему миру, замечает: мы взвалили на одного человека то, что раньше распределялось между десятками людей вокруг. Партнер должен быть лучшим другом, сексуальным партнером, терапевтом, соратником по карьере, родителем детей, попутчиком в духовных поисках и вечным источником желания, желательно одновременно. Мы хотим от него безопасности и тайны, стабильности и огня, принятия и постоянного восхищения. Это невозможно. И мы это знаем, только признавать не хотим.

Еще совсем недавно брак решал практические задачи: выживание, статус, продолжение рода. Любовь была счастливым бонусом, а не обязательным условием. Теперь же брак должен быть апофеозом любви, а любовь должна длиться вечно, причем с первоначальной интенсивностью — когда она неизбежно меняется, мы решаем, что она умерла.

Ко всему этому добавились приложения для знакомств, превратившие поиск партнера в каталог, где всегда есть следующий профиль, дарящий надежду на любовь. Психологи называют это парадоксом выбора: чем больше опций, тем труднее сказать «да» одной из них с полным внутренним согласием. Мы остаемся в отношениях с одним человеком, но краем глаза смотрим в горизонт возможного. И это следствие того, что мозг формировался в мире дефицита, а живем мы в мире изобилия.

ЧТО ПРОИСХОДИТ С ЖЕЛАНИЕМ

Есть вещь, о которой в парах почти не говорят, потому что слишком неловко: чем ближе становятся двое, тем меньше между ними желания. Перель объясняет это так: эросу нужна дистанция, тайна, ощущение, что другой еще не весь твой. А близость, та самая, которую мы так старательно строим, работает ровно в обратную сторону.

Как-то на одной из сессий мой клиент сказал, глядя в сторону: «Я люблю жену больше, чем когда-либо. Но я не хочу ее так, как хотел десять лет назад. И это убивает наш брак». Потом долго молчал, и в этом молчании было столько стыда и тоски, словно он только что сознался в чем-то непростительном. Хотя сказал он вслух лишь то, о чем большинство предпочитает не говорить.

Антрополог Хелен Фишер 20 лет сканировала мозг влюбленных и обнаружила кое-что, что объясняет и этого клиента, и Марину, и, вероятно, каждого, кто хоть раз жил в длинных отношениях. Любовь устроена не как единое чувство, а как три совершенно отдельные нейрохимические системы, живущие по разным законам:

• Влечение — дофаминовый пожар, острый и быстро сгорающий;

• Романтическая влюбленность — то оглушительное состояние, когда человек не спит, не ест и не думает ни о чем, кроме одного человека;

• Привязанность — долгая окситоциновая вода, теплая и почти бесшумная. Она не гасит влечение к другим людям и не отменяет вспышек романтической влюбленности. Она просто существует рядом, не зная об их существовании. Именно поэтому можно нежно любить мужа и при этом искренне тянуться к коллеге Антону — и это не будет противоречивым.

Мозг адаптируется ко всему: к городам, к запахам, к людям рядом. То, что когда-то вызывало дофаминовый всплеск, со временем становится фоном — спокойным, надежным, но уже не будоражащим. Многие в этот момент решают, что любовь умерла, и начинают искать того, кто снова заставит сердце биться быстрее.

Нейробиолог Ларри Янг из Университета Эмори в исследовании, опубликованном в Nature Neuroscience, показал, почему это происходит: окситоцин и вазопрессин формируют привязанность к конкретному партнеру через центры вознаграждения в мозге, делая одного человека источником удовольствия. Но эта перестройка не происходит сама собой и не сохраняется без усилий и внимания.

ТЯГА К ДРУГОМУ — И ПОЧЕМУ ЭТО НОРМАЛЬНО

Австрийский психотерапевт Альфред Лэнгле однажды произнес фразу, которую хочется записать на полях: «Маловероятно, что самый лучший для нас человек — это именно тот, кого мы уже имеем». Потому что если бы кто-то всерьез искал идеального партнера, он бы состарился, перебирая варианты. Мы выбираем из тех, кого встретили, из тех, с кем случилось то самое совпадение частот в нужный момент. И иногда это совпадение случается снова, с кем-то другим, когда мы уже давно выбрали.

Это признак того, что мы живы и наша способность откликаться на другого человека не атрофировалась. Проблема не в том, что мы замечаем других людей. Проблема в том, что мы не умеем об этом говорить. Мы превратили само замечание в преступление, а значит, вынуждены или лгать, или нести вину в одиночку.

Это не спокойное состояние выбора, это вихрь. И человек, которого накрыло по отношению к кому-то другому, не принимал такого решения. Ответственность начинается позже, там, где заканчивается вихрь и начинается выбор. Резонанс случается сам, но то, что мы с ним делаем, уже целиком наш выбор.

ПОЧЕМУ МЫ ОСТАЕМСЯ

Ко мне на консультацию иногда приходят люди, находящиеся именно в этой точке, когда все уже случилось: была страсть на стороне, было решение, принятое в состоянии, когда кажется, что иначе невозможно, и вот пара распалась. Человек сидит напротив меня и вдруг обнаруживает, что потерял сразу двоих: партнера и себя того, каким был рядом с ним — тот слой жизни, который нарастал годами так незаметно, что его просто не замечали до тех пор, пока он не исчез.

Отношения хранят все, что в них произошло: нежность первых лет и усталость последних, прощенные обиды и те, что так и остались не отпущенными, случайные фразы, которые почему-то помнятся до сих пор. Все это живет внутри, как живут в старом доме запахи и сквозняки. Разрывая отношения, мы не стираем эту историю, мы просто уходим из нее, унося с собой незажившие раны и то немногое драгоценное, что так и не успели назвать вслух.

В своей работе с парами он описывал четыре живых признака того, что это согласие есть:

1. Когда вы принимаете другого и чувствуете принятие с его стороны, не как условие, а как факт;

2. Когда между вами есть настоящее обращение друг к другу: не информация, не быт, а живой интерес к тому, как другой думает, что чувствует, чем живет;

3. Когда вы видите в партнере именно его, а не отражение собственных ожиданий, и сами чувствуете себя увиденными

4. Когда вам важно, чтобы другому было хорошо — не из чувства долга, а потому что это просто так устроено внутри.

Там, где эти четыре вещи есть хотя бы в каком-то количестве, отношения живут. Там, где их нет, они существуют по инерции.

Психолог и педагог Александр Асмолов говорит о любви как о пространстве, в котором человек становится собой в большей степени, чем был до. В близости с другим начинает звучать то, что прежде не находило выхода, лежало где-то на дне и ждало своего часа. Именно поэтому уход из отношений так часто ощущается как потеря не только партнера, но и какой-то части себя — той, которая умела звучать только рядом с ним.

И вот здесь возникает вопрос, который философ Эрих Фромм задавал более полувека назад: мы живем в иллюзии, что любовь — это то, что с нами случается, а не то, что мы делаем. Что задача — найти правильного человека, а не стать тем, кто умеет любить. Но любовь — это навык, как музыка, как язык. Ей нужно учиться. И если этому не учиться, то все четыре признака, о которых говорил Лэнгле, так и останутся чем-то, что мы узнаем только по их отсутствию.

НОВЫЕ ФОРМЫ ОТНОШЕНИЙ

Когда все это понимаешь, начинаешь иначе смотреть на разговоры, которые пары не ведут. О желании, которое куда-то делось. О скуке, которую стыдно признать. О тяге к другому человеку, которую проще не замечать, чем назвать вслух. Эстер Перель называет это новым договором: не «навсегда» как гарантия, а «навсегда» как намерение, которое нужно обновлять сознательно. Именно отсутствие таких разговоров, по ее наблюдениям, и становится настоящей причиной того, что пары разрушаются — не измена и не угасшее желание, а многолетнее молчание о том, что происходит внутри.

Она работала с сотнями пар, переживших измену, и раз за разом наблюдала один и тот же парадокс: некоторые говорили, что кризис стал лучшим, что с ними случалось. Не потому что боль оказалась благом, а потому что под ее давлением обнажилось все, что годами лежало под спудом — и люди наконец встретились по-настоящему, без защитных конструкций.

Все больше людей сегодня выбирают другой путь. Полиамория, открытые отношения, осознанная немоногамия — все это уже не субкультура и не эксперимент одиночек, а вполне оформившаяся альтернатива со своей этикой и своими исследователями.

Психолог Элизабет Шефф, изучавшая полиаморные семьи на протяжении 20 лет, обнаружила, что уровень удовлетворенности отношениями в них сопоставим с моногамными парами при одном условии: люди умеют разговаривать, подробно и про неудобное. Собственно, это и есть то единственное, что отличает живые отношения от мертвых, вне зависимости от их формата.

Полигамные программы в нас древнее моногамных — это факт нейробиологии. Они укоренены глубже и срабатывают быстрее любого осознанного решения. Но моногамия сегодня скорее напоминает практику, чем состояние: не то, во что однажды входят и остаются, а то, что выбирают снова и снова, всякий раз, когда возвращаешься к одному человеку из мира, полного других.

ФОРМА ГЛУБИНЫ

Есть такая идея у Эриха Фромма, которую он не формулирует напрямую, но которая сквозит через все его «Искусство любить»: глубина возможна только там, где есть ограничение. Можно знать всех и не знать никого. Можно быть везде и нигде не быть по-настоящему.

Моногамия — это как стихотворная форма: она не ограничивает смысл, она его концентрирует. Сонет не беднее свободного стиха, просто работает по-другому. В длинных отношениях есть то, чего не бывает в кратких: возможность увидеть, как человек меняется, быть свидетелем его кризисов и возрождений, его жизни целиком, знать его страхи, которые он никому другому не показывает.