Наталья полгода складывала свои обиды в долгий ящик: сначала ее по-тихому вытеснили из проекта, потом переложили на нее чужие отчеты, потом на офисной кухне несколько раз пошутили про «нашу вечную труженицу». Наталья каждый раз улыбалась, молча мыла свою чашку и шла работать дальше.
А на очередной планерке, когда начальник между делом попросил ее выйти в субботу, Наталья вдруг поднялась в полный рост и высказала все разом, за все шесть месяцев, на крике и со слезами. Вечером, сидя с подругой в кафе, она, плача, повторяла одну и ту же фразу: «Ну довели они меня, честное слово, до цугундера довели».
Слово «Цугундер» — какое-то странное, смешное, чужое, с непонятным корнем, и своей нелепостью оно как бы снимает часть тяжести с того, что случилось на самом деле: человек долго-долго молча терпит, а потом вдруг делает то, о чем потом сам жалеет — кричит, хлопает дверью, пишет заявление, рвет отношения с родней…
Самое интересное в этой фразе — ее структура. Подлежащее в ней — «они», и действие принадлежит неким «им». А человек, с которым все это произошло, воспринимается как пассивная жертва, некий «конечный пункт назначения», на который все эти чужие усилия были направлены.
Слово с мутной биографией
О происхождении слова «цугундер» спорят до сих пор. Чаще других вспоминают немецкое zu hundert, «к сотне» — к сотне палочных ударов, которые полагались провинившемуся солдату; есть и другие версии, и полного согласия, видимо, достигнуто не будет. В русскую речь слово перекочевало уже со значением «тюрьмы», «каталажки», «крупной неприятности».
Но для нашего разговора важнее, зачем мы до сих пор держим при себе, вот уже полтора века. Цугундер в нашей речи — это некая точка, где терпение заканчивается и начинаются последствия; место, куда приходят не по своей воле, и куда почему-то приводят только другие.
Психологический смысл: у срыва должен быть автор
Когда мы говорим «довели», мы решаем сразу две задачи.
Первая — объяснить себе то, что мы сделали. Срыв выглядит непохожим на нас и не вписывается в привычное представление о себе как о человеке адекватном, разумном и воспитанном. Объяснить его особенностями собственного характера было бы неприятно, а вот если некие «они», которые «меня довели» — тогда все сходится: я по-прежнему спокойный интеллигентный человек, просто меня довели до края, на котором любой бы закричал.
Вторая задача чуть сложнее. Терпение у многих из нас, особенно у людей старшего поколения, стоит довольно высоко в списке достоинств. Терпеливая жена, терпеливый сотрудник, терпеливая дочь — это звучит чуть ли не как комплимент.
И тот, кто высоко ценит в себе терпение, оказывается в забавной ловушке: заявить о своем неудобстве вовремя означает признать, что запас терпения у него не бесконечен
Проще молчать дальше, продолжая копить внутри злость, обиду и гнев, пока они не прорвутся наружу сами. И вина в этом случае вроде бы не наша.
Мелочь или недоразумение — это вроде бы еще не повод для проявления недовольства, и поэтому мы ждем, когда этих мелочей накопится столько, чтобы взрыв был полностью оправдан. Когда же он, наконец, случается, поводом для него неожиданным образом оказывается какая-то ерунда вроде непомытой посуды. Со стороны этот срыв почти всегда выглядит несоразмерно сильным по сравнению с поводом и оттого становится немного шокирующим для всех участников.
Копилка, о которой никто не знает
Каждую субботу Роман возил тещу на дачу в течение трех лет. Суббота была его единственным свободным днем, единственным утром, когда он мог поспать до девяти и потом спокойно заняться своими делами. Он ни разу об этом не сказал ни теще, ни жене.
На четвертое лето, когда теща в багажнике перевернула ящик с рассадой и земля высыпалась на коврик, Роман неожиданно высказал ей все: и про субботы, и про рассаду, и про то, что он не извозчик, чтобы три года подряд возить ее на дачу. Теща заплакала. А потом выяснилось, что она все эти годы прекрасно доехала бы с соседкой на ее «Ниве» — ей попросту не приходило в голову, что зятю это настолько в тягость.
Речь здесь не про плохую тещу и не про грубого Романа. Это история про копилку, о существовании которой знал только один человек. Три она чем-то наполнялась, но при этом все три года окружающие видели перед собой спокойного доброжелательного человека, который каждую субботу с утра заводит машину. Родные и не думали отнимать у Романа выходной, они просто не знали, что его отнимают.
Почти всегда так и бывает. Те, кто нас «довел», в большинстве случаев даже понятия не имели, что как-то участвовали в этом процессе. Они воспринимали наше молчание как согласие, потому что другого способа прочтения молчание у людей нет — недаром же говорится, «молчание — знак согласия».
Как с этим быть
Полезнее всего научиться замечать накапливающееся раздражение, пока оно еще совсем небольшое, а не тогда, когда внутри уже все гудит и вибрирует от напряжения. Отследить его лучше именно на той стадии, когда мы обычно говорим себе, «да ладно, ерунда, зачем обращать внимание на такие пустяки».
Потому что именно эти «пустяки» через полгода и превратятся в цугундер
Что с этим делать? Здесь работает простое правило одной фразы. В момент, когда неудобство в нас впервые обозначилось, спокойно сказать вслух: «Ты знаешь, мне так неудобно, давай придумаем что-то другое». И практически всегда оказывается, что люди реагируют на эти слова достаточно легко: скорректировать что-то в самом начале и правда несложно.
Есть хорошее упражнение, которое быстро отрезвляет, если с вами такое иногда случается. Нужно просто переформулировать фразу в своей голове: не «меня довели», а «я дошел до этой точки закипания, потому что молчал до последнего». Фраза не очень приятная, зато в нее возвращается утраченное подлежащее, и вместе с ним — возможность в следующий раз высказать свои пожелания вовремя.
Кому мы передаем руль
За словом «довели» стоит не очень полезная привычка — отдавать кому-то другому право решать, когда нам плохо, — маме, мужу, начальнику, обстоятельствам, а порой и приложению в телефоне, которое лучше нас знает, сколько дел мы сегодня не сделали. Внешний голос удобен, чтобы передавать ему ответственность за наши действия.
Платить за это приходится позже, когда мы вдруг обнаруживаем себя в точке, куда сами по своей воле никогда бы не поехали
Руль при этом у нас никто насильно не забирал. Мы сами его отдаем, причем только из лучших побуждений, чтобы не спорить и не портить отношения с хорошими людьми.
Цугундер, до которого можно и не доходить
В этом старом несуразном слове можно проследить целый путь! Ведь речь идет не о точечной яме, в которую угождаешь внезапно, а именно путь, по которому едут долго, с остановками, и на каждой остановке есть возможность выйти. Мы редко видим этот путь, пока по нему следуем: он осознается только в конечной точке и в ретроспективе — когда все наболевшее уже высказано, посуда побита и дверь хлопнула так, что окна задребезжали.
Но тот, кто научился произносить вполне вежливое «прости, но мне так неудобно» уже на второй остановке, как правило, до конечного пункта не доезжает.
У одного моего знакомого на это счет есть отличная фраза: «Никогда не делайте вид, что ничего не происходит, когда что-то происходит».
Кто, по вашему ощущению, довел вас в последний раз до цугундера — и в какой момент этой истории вы уже могли бы спокойно сообщить о своем дискомфорте? Что мы обычно молча храним в своей копилке? И что бы изменилось в нашей жизни, если бы мы сразу открыто говорили о том, что нам не совсем приятно?
Психолог, НЛП-мастер-тренер, автор книг и профессиональных обучающих программ
Личный сайт
