«Все было хорошо, а потом он перестал писать»: почему чужая незаинтересованность так ранит

И часто мне казалось, что я слишком сильно привязываюсь к человеку, раз меня так задевает его невнимание, что я слишком очаровываюсь, — и потом горько расплачиваюсь за доверчивое сердце. Но одна история убедила меня, что дело совсем не в этом.

Эпистолярный наркотик

Однажды на сайте знакомств у меня началась переписка с мужчиной, который показался мне интересным собеседником. Я даже, в общем-то, и не искала ничего серьезного — просто, слово за слово, выяснилось, что он психолог по первому образованию, но так и не стал этим заниматься, а вот какие-то мои замечания и мысли его заинтересовали. Он был из тех, кто умеет расспрашивать и ценить умную беседу. Общение наше было целиком онлайн — плавно перетекло в обмен письмами, потому что в тот момент мы находились в разных странах, я в Москве, а он — в другой стране в длительной командировке.

В общем, мы подняли такие темы, о которых я и сама много думала и писала, и в ответ на его интерес с довольно большим энтузиазмом стала посылать ему свои статьи и посты, и мне хотелось расширить и углубить впечатление от моего блестящего интеллекта и литературного таланта. Мне хотелось от него обратной связи, новых вопросов.

Но вот загвоздка — несмотря на вежливость, уважение и интерес, мой визави, в общем-то, не подписывался на переписку с «академиком в чепце». А я, честно говоря, мало что о нем знала, кроме базовых фактов биографии, которыми он успел поделиться. И самое мучительное было в том, что между нами было восемь часовых поясов, и это задавало свой ритм обмену письмами. Если с утра письма от него не было, значит, до вечера точно не будет. И это была пытка.

Что это, нетерпение сердца?

Значимость именно этого человека в моей жизни была смехотворна — я ни разу не видела его во плоти, только пару фотографий с сайта. Но утром я первым делом проверяла почту, и когда она была пуста, меня затапливало раздражение, мучили досада и претензия. Этот голос гнева иногда притворялся разумным, но даже его рассудительность была обесценивающей.

«Что за ерунда? — говорил этот голос. — Он нам никто и звать его никак. Он не обещал жениться или поддерживать с тобой переписку, он, строго говоря, у тебя вообще ничего не просил! Да он, в конце концов, сам пока ничего особенно интересного не написал, только умеренные и вежливые похвалы твоим текстам».

Но каждое утро, когда письмо не приходило, я ощущала это как жесточайшую ломку. Словно я заключила контракт с дилером некоего эпистолярного наркотика, а он жестко срывает все договоренности.

Почему мне так плохо?

Когда я остывала, во мне просыпался исследовательский интерес. Значит, догадывалась я, тяжесть моей фрустрация из-за обманутых ожиданий связана не с тем, насколько несправедливо со мной поступают и насколько значимы эти отношения. Эта могущественная эмоция возникает из самого «облома» — и попытка найти ей оправдание, обвиняя «обидчика», ведет меня в никуда!

Тот опыт заставил меня искать способы справиться с помешательством, «не привлекая внимания санитаров». Я находила способы отвлекаться, применяла дыхательные техники и старалась не посылать пассивно-агрессивные письма незадачливому корреспонденту. Иногда я даже их писала, но откладывала на утро и не отправляла. Потом, через несколько месяцев, когда он вернулся в Москву, а я уже давно остыла и увлеклась другими отношениями, мы с ним встретились и славно погуляли. Особой «химии» у нас не возникло, но мы мирно побеседовали «о мире и о любви», как приятели.

Сейчас я понимаю, что сам интерес к моим мыслям, восхищение моими талантами оказались так для меня желанны, что, не получая их, я начала испытывать синдром отмены. Я попала в круговорот зависимости. Более подробно о связи дофаминов, зависимости, «эйфории валидации» и противоположной ей «дисфории отвержения» мы будем говорить во второй части книги, в главе, раскрывающей нейрофизиологическую природу этих реакций.

Почему для меня таким важным было признание от незнакомца, чей образ я наспех наделила интеллектуальным авторитетом, я не знаю. Возможно, к тому моменту в моем багаже уже накопилось довольно много размышлений, которые стоило бы поведать миру, — и книга, которую я сейчас пишу, как раз отвечает этой потребности.

Моя боль — о другом

Поразило меня тогда, насколько автономны мои переживания от чувств к этому человеку: у нас не было никакой истории отношений, я никогда его не видела и не была влюблена, да и переписка скоро сошла на нет.

Но зато я увидела свою реакцию отвержения в чистых лабораторных условиях, когда мне не на кого было свалить ответственность за нее. Это была хорошая возможность изучить способы ее преодоления. Ведь меня не отвлекала навязчивая идея, что мне что-то всерьез угрожает от этого человека, что он разобьет мне сердце, — вся одержимость явно была на моей стороне, а значит, и разбираться мне надо было самостоятельно.

Что важнее — любовь или самолюбие? Что мучило отвергнутую Кити?

Кити Щербацкая в первой части романа переживает большое испытание. Ухаживания блестящего офицера Вронского вскружили ей голову, и она была уверена, что он вот-вот сделает ей предложение, поэтому она отказала Левину, которого знала и любила с детства. Она юная и неопытная, и Вронский, галантный и светский кавалер, ей нравится и льстит ее самолюбию. Но на балу, куда приходит и гостившая у Облонских Анна, она не дожидается предложения, на которое рассчитывала.

Вся сцена бала показана глазами Кити — как надежда сменяется страхом и горьким оскорблением. То, что описывает Толстой в этой сцене, не совсем отвержение, скорее крушение надежды, но одна деталь становится тем триггером, который запускает боль отвержения на годы вперед. Подойдя к Вронскому, еще ничего не подозревающая Кити взглядывает с любовью в его лицо: «Кити посмотрела на его лицо, которое было на таком близком от нее расстоянии, и долго потом, чрез несколько лет, этот взгляд, полный любви, которым она тогда взглянула на него и на который он не ответил ей, мучительным стыдом резал ее сердце».

Главная точка отвержения для Кити, как это ни удивительно, связана не с тем, что ее любовь отвергнута. Любовь к Вронскому еще не успела стать для нее настолько важной и захватывающей все ее существо, и она переживает не потому, что Вронский ее не полюбил.

— Что, что ты хочешь мне дать почувствовать, что? — говорила Кити быстро. — То, что я была влюблена в человека, который меня знать не хотел, и что я умираю от любви к нему? И это мне говорит сестра, которая думает, что… что… что она соболезнует!.. Не хочу я этих сожалений и притворств! <…> Мне не о чем сокрушаться и утешаться. Я настолько горда, что никогда не позволю себе любить человека, который меня не любит.

— Да я и не говорю… Одно — скажи мне правду, — проговорила, взяв ее за руку, Дарья Александровна, — скажи мне, Левин говорил тебе?..

Упоминание о Левине, казалось, лишило Кити последнего самообладания; она вскочила со стула и, бросив пряжку о землю и делая быстрые жесты руками, заговорила.

— К чему тут еще Левин? Не понимаю, зачем тебе нужно мучать меня? Я сказала и повторяю, что я горда и никогда, никогда я не сделаю того, что ты делаешь, — чтобы вернуться к человеку, который тебе изменил, который полюбил другую женщину. Я не понимаю, не понимаю этого! Ты можешь, а я не могу!

Она отчаянно отбивается от сочувствия Долли, потому что не просто уязвлена, ей кажется, что она никогда не сможет себе простить пустых надежд.

Главная точка сомнения в себе для Кити — это нравственные требования к себе самой, которые еще не раз проявятся в романе. Да, она понимает, что Анна, как сказали бы сегодня, «увела» у нее Вронского, но больше всего ее мучает, что она дала себе им обольститься. Она чувствует самоотвержение, презрение к себе за то, что ухаживания блестящего офицера вскружили ей голову и она отказала тому, кто действительно близок ей по духу, — Левину. У Кити высокая планка самоуважения, и она не может простить себе тщеславие, увлечения внешним в человеке. И ее нерв отвержения связан с сомнением в своем характере.

Выводы

• Когда я не получаю желаемого, ломка может быть очень сильной — это искажает восприятие, и я могу становиться нетерпеливой и требовательной.

• Рядом с потребностью в валидации очень близко расположен стыд, потому что нас учили, что требовать к себе внимания — некрасиво. Из-за этого противоречия мы одновременно сурово корим себя за такую требовательность и пытаемся найти ей оправдание, упрекая человека за то, что он давал нам какие-то авансы, даже если это был просто вежливый интерес. Особенно мучительна любая несимметричность — считается, что если мне нужно от другого больше, чем ему нужно от меня, то это унизительно.

• Важно вовремя заметить, что нас уносит в воронку аффекта, и постараться свериться с реальностью, поняв, какая истинная потребность за этим стоит.

• Сильные чувства, в том числе отвержение, сигнализируют о наших скрытых потребностях больше, чем об отношениях, которые эти чувства вызвали. Необходимость быть видимой, замеченной, стремление получить похвалу говорили мне о желании убедиться: «Я интересная, я яркая, и другие это признают».

• Если я так нуждаюсь в ответе на мои мысли и мне не хватает комментариев или лайков, значит, мне нужен другой масштаб деятельности, новая форма разговора с миром.

Мышление, которое не работает:

• «Ты слишком зависишь от чужих оценок»: желание быть замеченным — это базовая потребность, и никакая самодостаточность не может ее полностью перекрыть. Это не столько потребность в оценке, сколько нужда в валидации, признании моего права на место под солнцем.

• «Он просто не в состоянии меня оценить»: может, и так, но это утешение в духе «зелен виноград» и обесценивание собеседника — слабая самозащита. Оно возвращает нас к вопросу, почему тогда мы так настойчиво добивались реакции.

Что может помочь:

• Осознать: ярость на собеседника на самом деле голод. Не по нему, а по аудитории для своих мыслей.

• Перенаправить энергию: «Если мне так важно быть услышанной — где я могу говорить?»