«Стеб — это разбег, с которого можно прыгнуть в драму подальше»: Евгений Водолазкин о жанре детектива в эпоху ИИ

Какой получилась новая книга

21 мая вышел новый роман от автора «Лавра» и «Авиатора». На этот раз Водолазкин выбрал новый для себя жанр детектива.

На презентации книги, на которой присутствовали сам Евгений Водолазкин и Елена Шубина (под чьей редакцией вышел роман), автор иронизировал, предвосхищая вопросы: «Неужели Водолазкин опустился до детектива?». А позже признался, что детектив является тайной страстью любого человека, ведь читателя волнуют не поиски убийцы, а то, каким образом будут вестись эти поиски, как в сериале про Коломбо. Таким Коломбо и становится майор Чистов.

Детектив, конечно, тут весьма условный, созданный в рамках жанровой игры. Главным вопросом романа становится смысл жизни. Майор Чистов, расследуя убийство, задается вопросом: почему ищут труп, но не душу?

Роль юмора в романе

В романе присутствует юмор в сторону школ литературных практик, потому что помощник Чистова, лейтенант Ведерников создает эдакие «Записки о Шерлоке Холмсе» и, как любой начинающий автор, пытается как-то украсить свой текст. Водолазкин оговорился, что стиль письма Ведерникова несколько наивен и не стоит отождествлять автора с повествователем (что, впрочем, не мешает провести читателю очаровательную параллель «Водолазкин — Ведерников»).

Этот закос под графоманию сопровождается вычурным «Ваш покорный слуга» и замысловатыми метафорами — все это умиляет. Как заметил сам автор: «Стеб — это разбег, с которого можно прыгнуть в драму подальше».

Водолазкин выделяет термин «мерцающий повествователь» — лирические отступления перемежаются протоколами и материалами дела. Эта литературная игра не нова — но, будем честны, по-прежнему увлекает современного читателя.

В повествовании «мерцают» и служебные записки, и материалы дела. Ведерников-повествователь щедро приправляет свои записки отсылками к Ахматовой и Достоевскому, чтобы уж точно убедить читателя в «петербургскости» этого романа. Когда подводишь черту под этими милыми пошлостями, параллель с джойсовским «Улиссом» так и просится. Об этом было интересно спросить самого автора.

Перед прочтением остается только один вопрос — сможет ли автор дотянуть интерес читателя к этой форме через весь четырехсотстраничный роман и не заскучаем ли мы, едва ли дойдя до половины «мерцающих» записок Ведерникова и протоколов?

Робот Иван Иванович, или Заигрывание с темой ИИ

В романе отводится место и модной сейчас теме искусственного интеллекта. Водолазкин очень изящно называет героя-робота Иваном Ивановичем. Вдобавок, это оммаж советской фантастике, сразу вспоминаются повести из журнала «Юный техник» и научная фантастика из альманаха «На суше и на море», где исследуется роль роботов в качестве помощников человечества, но, как мы видим, даже спустя десятилетия, мы так и не пришли к определенному мнению.

Водолазкин, конечно, отметил, что вопросы здесь не столько к роботам, сколько к людям. Кажется, небольшие, неважные истории должны сделать из робота человека, но, какими бы знаниями о мире искусственный интеллект ни обладал, сочувствовать, сопереживать он так и не может научиться. Когда в романе происходит печальное событие, Иван Иванович заявляет: «У меня даже кусок в горло не лезет». А то, что он робот и пищу употреблять не может — ну, он сказал то, что принято говорить в подобных случаях.

Говоря о своей любимой теме, — истории — Водолазкин привел почти хрестоматийную метафору: «Большая история — это что-то типа аквариума для рыб». Тут автор нас и возвращает в свою привычную среду — темы памяти и истории сдобрены вопросом о душе. Тогда, получается, он берет на себя роль провидца. Все-таки ИИ — это про взгляд в будущее, какая тут связь с историей?

«Все основное происходит в частной жизни. Можно знать о походах Македонского, но в нашем миропонимании это ничего не изменит. А вот звук первого дождя ранним утром — это воспоминание, которое, возможно, уйдет с нами и в другой мир», — отметил он.

Интервью с Евгением Водолазкиным

Нам удалось задать несколько вопросов Евгению Водолазкину и узнать его мнение о ИИ, коллективной травме и о том, почему «Последнее дело…» состоятельно как «петербургский роман», но не имеет ничего общего с дублинским повествованием в «Улиссе».

Робот Иван Иванович — ИИ. Тема модная, заряженная этическим вопросом. Если пофантазировать и заглянуть в будущее, станет ли тема искусственного интеллекта каким-то переживанием коллективной исторической травмы? Или это просто будет восприниматься как игрушка, с которой мы поиграли и оставили?

Как игрушка искусственный интеллект не будет восприниматься уже никогда, потому что она заняла такое настолько обширное место в нашей повседневности, в нашей цивилизации, что назад дороги уже нет. Тут теперь стоит не вопрос о том, будет ли эта сфера в нашей жизни присутствовать или не будет. Вопрос стоит следующий: «В какой степени будет присутствовать?». И как нам от этого, как нам в этих объятиях не быть задушенными?

Потому что опасность техники в том, что она абсолютно лишена эмоций. И если ей вдруг покажется, что ей мешает человек или социум, она спокойно его уничтожит. Потому что для нее главное — эта программа, она мотивирована на выполнение программы. И в этом смысле мне кажется совершенно верной позиция Татьяны Черниговской: надо всегда иметь ту кнопку, на которую можно нажать и отключить что-то. Потому что если машина завладеет самостоятельно этой кнопкой, то от нас только перья полетят.

Как вы относитесь к современному тренду на психологию?

Психология — это очень важная штука. И, собственно, именно психология в классическом виде. Знаете, удивительно получается, ведь я работаю в Пушкинском доме, а Пушкинский дом стоит прямо напротив Института физиологии имени Павлова. И сорок лет назад, когда я только поступал туда, я еще слышал лай этих собак Павлова. Сейчас этого ничего нет, но вот такая у меня есть причастность к психологии и к ее родственнице нейрофизиологии.

Если рассуждать об основной сфере моих занятий — литературе, то сейчас психологизм литературы не такой, каким он был в XIX и даже в XX веках. Сейчас многое, что называется, уже проехали. То есть многое описано, многое понято, и я сам часто отказываюсь от психологизма.

Очень интересно наблюдать, как психология возникала в литературе. Допустим, есть эпос о рыцарях Круглого стола, и вот перед ними какой-то сюжет развивается, что-то их будоражит — такая юность человечества, юность литературы.

В этом сочинении, в одном из эпизодов эти рыцари сидят и поднимают брови. Прямо так: идет повествование — рыцари удивились, все подняли брови. Потом они продолжают что-то обсуждать, и снова хмурят брови. Это очень хорошо показывает нам то время, когда человек еще только учился чувствовать и передавать чувства.

Этот текст, который, казалось бы, гомерически смешной — они сидят и все время двигают бровями — на самом деле является попыткой передать чувства героев в литературе.

В XVIII веке в России были очень интересные сочинения, которые показывали, что наши предки учились «чувствовать красиво». Во время чаепития они отодвигали мизинчик — сейчас это считается довольно пошлым, но и тогда они учились красиво чувствовать. Это очень немаловажная вещь. В литературе эта психология отражена лучше всего. Хотя бы поэтому можно понять, что она не стоит на месте — ни как исследование, ни как литературный прием. Психология меняется: она не такая, какой была 50 лет назад, и через 50 лет тоже будет совершенно другой.

В одном интервью журналист сравнил «Последнее дело майора Чистова» с прогулками Леопольда Блума в Джойсовском «Улиссе». Вы отказываетесь от этой параллели. Чем вызвано такое равнодушие к Джойсу? Все-таки Петербург, где разворачивается роман, город полусумасшедших… В общем-то, он, казалось бы, с этой параллелью сочетается.

Я честно прочитал в свое время Джойса, причем с замечательными комментариями Хоружего. Это была непростая задача, потому что постоянно лезть читать комментарии посреди текста — довольно странное занятие. Я осознаю мощь и величие Джойса. Но есть вещи, которые меня трогают, а есть те, которые не трогают. Вот Джойс меня не трогает. Может быть, у него слишком… экспериментальное начало в книге, и оно слишком сильно чувствуется, и ты видишь, что это несколько искусственная конструкция: тебе сложно отождествить себя с его героями.