В апреле на форуме «Пространство трансформации: музеи для ментального и эмоционального благополучия» в Еврейском музее и центре толерантности шла панельная дискуссия про подростков. Музейщики, педагоги и методисты обсуждали, как работать с самой трудной возрастной группой — той, что приходит в музей в наушниках и с выражением лица «Ну что, долго мы тут?».
В какой-то момент хранитель Музея советских игровых автоматов Екатерина Петринич рассказала историю про 14-летнего Егора. Его спросили, что ему в музеях не нравится больше всего. Он ответил: «Запрещают бегать», и ему разрешили. Он нарисовал в зале стартовую и финишную черту, взял секундомер и стал приглашать остальных: «Вы хотите побегать?». По словам Петринич, «в его 14 лет это было открытие, что можно, оказывается, разрешить бегать».
Я слушала и думала, что мне 32, а я хочу ровно того же.
Требования к первому классу, которым мы не соответствуем
Последние годы я как педагог-психолог и журналистка регулярно пишу материалы про требования к детям: что должен уметь дошкольник, как ведет себя первоклассник, какие навыки считаются нормой в 9, 12 и 15 лет. И каждый раз, дописывая очередной перечень вроде «умеет договариваться, выдерживает отказ, различает свои эмоции, формулирует просьбу без истерики», я ловлю себя на одной и той же мысли: половина взрослых, которых я знаю, до этих требований не дотягивает. Да я до них не дотягиваю!
Вот женщина в чате, условно за 60. Разговор идет на историческую тему, довольно спокойный и обстоятельный, к ней никто не обращался, но она внезапно отвечает кому-то из участников: «Да мне вообще посрать на твое мнение!» И ставит рядом смайлик с какашкой.
Вот мужчина около 40, который входит в кабинет после двухмесячного отсутствия, видит на стуле чужой портфель, молча сбрасывает его на пол и садится нахохлившись
Через час он устроит скандал коллеге, которая имела наглость уточнить: «Это задача от вас или от директора? Мне нужно ее (директора) подтверждение». Разговаривать он с коллегой после этого не будет два года.
Вот пара людей за 30 на десятом свидании выясняет, что ни один из них не может сформулировать, чего хочет от отношений. По банальной причине: они не знают, чего хотят от себя.
Если бы эти сцены происходили в первом классе, мы бы обсуждали сенсорную перегрузку, незрелую саморегуляцию и необходимость работать с границами. Поскольку они происходят среди взрослых, мы говорим: «Ну… такой характер». Шикарная уловка, чтобы прикрыть довольно неприятный факт: биологический возраст сам по себе ни к какой психологической зрелости не приводит.
Стадии взрослого развития, до которых взрослые не доходят
У этого наблюдения есть статистика. Гарвардский психолог Роберт Киган в 1980-е предложил карту взрослого развития из пяти стадий, построенную не на возрасте, а на постепенном усложнении способа, которым человек понимает мир и себя.
Если совсем коротко:
на первой стадии у нас условный трехлетка («хочу малину ем, хочу кусаюсь»);
на второй стадии уже есть правила и выгода, но мир все еще крутится вокруг собственных интересов (подростковая логика «что мне с этого будет»);
на третьей стадии человек определяется тем, что о его ролях думают значимые другие;
четвертая стадия уже взрослая по существу: у меня есть собственное суждение, и оно не рушится от чужого несогласия;
на пятой стадии даже собственные взгляды человек способен пересматривать, не разваливаясь при этом на запчасти, и понимать, что его система — это один из вариантов системы.
Переход на четвертую стадию, которую Киган называет самоавторством, происходит в тот момент, когда у человека появляется собственное место для мнения.
Он перестает определяться тем, что о нем думают другие, и начинает определяться тем, что думает сам
По оценкам Кигана, до этой четвертой доходит примерно треть взрослых. Обитающих на пятой он вообще практически не встречал. Остальные всю жизнь проживают в категории «как на меня посмотрят». Портфель на стуле и какашка в чате работают именно так: для человека, не дошедшего до самоавторства, мир состоит в основном из угроз его фасаду. Любое уточнение от коллеги — это покушение на статус. Любое чужое мнение в чате — это намек, что ты, возможно, не центр вселенной, и вообще всю жизнь ошибаешься.
И Киган не морализирует: человек в третьей стадии не хуже и не глупее, он просто устроен иначе: мир для него зеркало, а любая трещина в нем — катастрофа, потому что зеркалом служит он сам.
Две эмоции на весь инвентарь
Второй сюжет возьмем из нейронауки. Профессор Лиза Фельдман Барретт много лет занимается тем, что называет эмоциональной гранулярностью. Это способность различать собственные состояния в высоком разрешении. Вместо «мне плохо» = «я уязвлена, потому что ожидала приглашения, а мне его не прислали». Вместо «я бешусь» — «со мной обращаются как с невидимкой, и это больно вообще-то».
В ее исследованиях (не утверждаю, что это истина в последней инстанции) люди с высокой гранулярностью реже болеют, реже пьют лекарства, реже попадают в больницу и лучше справляются со стрессом. Мозг у них точнее собирает реакцию на ситуацию, потому что у него больше запчастей и инструментов.
Так что женщина в чате, на языке Барретт, не «токсичная тетка»
Она просто не может отличить раздражение от тревоги, тревогу от скуки, скуку от чувства исключенности из разговора. И поэтому каждое из этих состояний приходит к окружающим в одной и той же упаковке: «Я вас всех не уважаю, вот вам смайлик какашки».
Мне кажется, что наука Барретт и философия Кигана хорошо рифмуются. У Кигана взросление — это усложнение способа понимать мир. У Барретт — усложнение способа чувствовать его. В обеих системах взрослый — это человек с повышенным разрешением. Ребенок живет в режиме «хочу/ не хочу», а дальше, теоретически, разрешение должно расти. Но на практике у многих оно замирает где-то между «норм» и «всё бесит».
Что с этим делает музей?
И тут возвращается музей. На той же панели я слушала семь разных кейсов работы с подростками. Ведущая сессии, психолог Елена Горинова закрыла дискуссию фразой: «Мы все работаем для того, чтобы музеи стали уютным и привлекательным местом, в котором подросткам было бы хорошо расти, развиваться, взрослеть и учиться новому, даже не замечая этого». У меня есть предположение, что фраза эта была не только про подростков.
Посмотрите, что объединяет работающие форматы. В Музее Москвы подростков ведут через граффити-студию — легальное хулиганство во дворе, которое оказывается точкой входа в историю искусств и театр. В челябинском проекте «Силуэты пещерного мира» им не дают образец, а выдают глину, проволоку, лыко и картон и просят придумать своего зверя. В «Культмиксах» Центра толерантности Еврейского музея подростки сами пишут сценарии и рисуют комиксы о стереотипах, этноцентризме и дискриминации. В Музее игровых автоматов не подписывают залы, чтобы выдать свободу маршрута.
Общая структура везде одинаковая: материалы вместо образца, авторство вместо пассивной позиции, разрешение двигаться вместо предписания слушать и доверие в обмен на бережность, в которую мы все отчего-то отказываемся верить.
Почему мы этим не пользуемся
Беда в том, что когда ту же структуру прикладывают ко взрослым, мы в ней отказываемся участвовать сами. У нас есть курсы, статьи, ретриты и гайды, то есть формат «лекция плюс конспект», от которого подростки устают за сорок минут. Мы не хотим быть авторами своего опыта, мы хотим инструкцию! Причем желательно с тайм-кодами, чтобы не смотреть все подряд, а то времени и желания нет.
Нам проще прочитать статью про эмоциональную гранулярность, чем начать разбираться, что мы чувствуем. У нас кризис собственного мнения, и ответственность за отношение ко всему — фильму, книге, человеку, музею, партнеру — мы делегируем кому угодно. Хоть подружке, хоть сервису рекомендаций.
Есть отдельная ирония в том, что исследования в музеях показали: программы с тактильной работой, обсуждением и совместным творчеством в музеях значимо улучшают психологическое благополучие взрослых. То есть мир потихоньку возвращает взрослым право на безопасное пространство, в которое можно войти и не знать заранее, что ты там найдёшь.
Мы такое место у себя внутри чаще всего считаем непозволительной роскошью, если не придурью и романтикой.
Пространство взросления для тех, кто уже вырос
Возможный выход, по совести, тот же, что музеи предлагают подросткам. Давать себе материалы без образца. Разрешать себе бегать в тех залах, где прямого запрета не висит. Практиковать гранулярность не как упражнение из приложения, а как честный вопрос к себе: это раздражение или уязвленность, это усталость или дефицит смысла, это злость или страх. Допускать, что у тебя может появиться собственное место суждения, даже если раньше ты в целом-то неплохо жил по чужому.
Мне 30 с хвостом, и мне хочется потрогать артефакты, побегать по залу и сделать из проволоки собственного зверя. Есть счастливое подозрение, что это и есть рабочее определение взрослого человека: того, кто в какой-то момент снова разрешает себе всего этого хотеть. Важная поправка: одно из определений.
Эксперт Центра толерантности Еврейского музея, педагог-психолог
