«Мать-одиночка, одержимая свиданиями»: Эмили Ратаковски — о дейтинге с маленьким ребенком

Я родила два года назад, за несколько месяцев до своего 30-летия. «Тужиться будет легко», — сказала мне медсестра, когда я приехала в больницу, чуть не обделавшись на линолеумном полу, повторяя «Ох, черт, ох, черт», словно у меня был лучший оргазм в жизни, а не самая мучительная боль, которую я когда-либо испытывала. У меня было раскрытие в семь сантиметров, что впечатлило персонал. «Для такой, как вы, все закончится за полчаса».

Вместо этого я тужилась четыре часа, разрывая при этом мышцу между ягодицами и влагалищем. Мой гинеколог, пытаясь меня расслабить, многократно раздвигала мне влагалище пальцами, царапая и меня, и нежную, почти прозрачную кожу головы моего сына. Дома, после выписки из больницы, я обнаружила на макушке его головы крошечные корочки, похожие на те, что были между моих ног.

Это был жесткий переход в новую реальность: кричащий ребенок на моей ноющей груди и кольцо на распухшем пальце. А затем, в течение периода, который казался одновременно мгновенным и мучительно долгим, мой брак распался. Через шесть месяцев после рождения сына мы с мужем перестали заниматься сексом. Менее чем через год мы расстались.

Я ненавидела снисходительные взгляды, которые ловила на себе после моего расставания. Нахмуренные брови, жалость на лицах, когда люди произносили: «Мне очень жаль, Эмили». Я не могла выносить своего жалкого отражения в их глазах. Они видели во мне кого-то, кто стал не нужен и был брошен. Изгоя, на котором вдобавок «висит» требовательный, постоянно голодный «прицеп» ростом в 60 сантиметров.

Даже в детстве я рассуждала так: из всего, кем я могла бы стать, крайне важно было избежать участи матери-одиночки. Само слово могло восприниматься как оскорбление. Рождение ребенка от неподходящего мужчины — это самый быстрый способ разрушить жизнь женщины: это означает отсутствие свободы, выбора, запасного выхода. Сплошной багаж и никакой безопасности.

Но, приближаясь к этому реликтовому бару, спрятавшемуся в подвале здания, наполовину ожидая, что мне придется проделать какой-то трюк, чтобы войти, измученная бесконечными часами пребывания один на один с ребенком, я сделала то, что у меня стало удивительно хорошо получаться после расставания.

Как и ожидалось, мой «парень» был в одной из тех ярких толстовок. Он стоял, навалившись на барную стойку в ​​позе, которая ему совсем не льстила. Он дружески обнял меня, примерно как коллега обнимает коллегу после возвращения в офис с каникул, что показалось мне немного оскорбительным и еще больше укрепило мое желание переспать с ним. Он как раз спрашивал бармена о каком-то фирменном коктейле, объяснил он гнусавым голосом укурка. Чего бы мне хотелось выпить?

Персонаж, которого я научилась воплощать после развода, в период моей навязчивой любви к свиданиям, был злодейкой: Ядовитый Плющ. Женщина-кошка. Сексуальная, но пугающая. И она пила джин-мартини. Много-много джин-мартини. Она не была ходячей трагедией. Ничего близкого с жертвой. Никому не нужно было ее жалеть. На самом деле, все должны были ей завидовать.

У меня уже был ребенок и опыт материнства, о которых многие мои подруги тайно мечтали, притворяясь, что встречаются без обязательств. У меня не было иллюзий насчет романтики брака или совместной жизни. Я на собственном горьком опыте убедилась, что быть одной лучше, чем в большинстве партнерских отношений.

Я слишком много видела, открыла для себя то, что многие женщины понимают только после развода в 45. Я пережила крах семьи, но мне едва исполнилось 30. Это была моя история происхождения образа злодейки.

Немолодой Миллениал заказал что-то газированное. Долька ананаса украшала край его бокала, он взял ее и пососал, пока мы обсуждали квартиру, в которую только что переехал. Он сказал, что давно живет в Лос-Анджелесе (на Ист-Сайде, разумеется) и что ему скоро исполнится 40. Его карьера потеряла тот темп, что был несколько лет назад, и после расставания с сожительницей он решил снова попробовать пожить в Нью-Йорке.

Разговор шел легко, я представила себя в роли гида по городу для старшего поколения миллениалов, рассказывая, где можно выпить и поесть. Я почти уверена, что он назвал себя гурманом, но точно сказать не могу, потому что, как только он произнес это слово, я полностью отключилась.

Как и все хорошие суперзлодейки, я была городским существом. То, что я жила в Нью-Йорке, делало мою жизнь матери-одиночки еще сексуальнее. Богемнее. Или, по крайней мере, так я себя убеждала. Я не ездила на минивэне за продуктами; я таскала коляску по лестничным пролетам и орала на шумных соседей через стену квартиры, все еще в мини-юбке и с подводкой для глаз, оставшейся с вечера. Этакая Эрин Брокович с Канал-стрит.

Я заказала свой третий мартини. Его взгляд смягчился, и его лицо приблизилось к моему. Он пробовал очередной авторский коктейль, заказанный в рамках какого-то ритуала мужской дружбы с барменом, что заставило меня задуматься, не заинтересован ли он больше в свидании с ним, чем со мной. Но когда он повернулся ко мне, я сосредоточилась.

«Я не был уверен, хочешь ли ты просто выпить, как друзья», — сказал он, немного покачиваясь. Я коснулась его спины, как будто делала это уже сотню раз. «Ты красивая», — сказал он.

Идеально, подумала я. Он даже не думал, что у него есть со мной хоть какой-то шанс, а это означало, что когда час спустя я оказалась перед ним на коленях в его полупустой квартире — заставленной картонными коробками, фикусом лировидным (типично) и книжной полкой, на которой книги были рассортированы по цветам, — меня особенно порадовало выражение его лица, когда он посмотрел на меня сверху вниз. Он не мог поверить, что я беру его член в рот.

До расставания у меня никогда не было случайных связей. Я никогда не спала с кем-то в день знакомства. На самом деле, я спала всего с восемью мужчинами: четверо из них были моими бойфрендами, с которыми мы вместе жили, а один был моим лучшим другом в старшей школе (у нас был секс всего один раз, и он вздрогнул и кончил в тот же миг, как вошел в меня). Я не спала ни с кем, в ком не была уверена, что он влюбится в меня, потому что хотела, чтобы меня ценили.

Я знала, что парни не относятся нежно к девушкам, которых считают шлюхами. Парни не влюбляются в шлюх, не хотят с ними вечной любви, не растят с ними детей и не заботятся о них. Я хотела, чтобы обо мне заботились. Отчаянно. Я старалась быть «хорошей девочкой». Сохранение небольшого количества сексуальных партнеров было для меня страховкой. Я думала, это гарантия, что никто никогда мне не изменит, что я всегда буду любима, счастлива и в безопасности.

Ничего из этого не оказалось правдой. В годы, предшествовавшие материнству, я глубоко осознала всю свою наивность, была обижена и возмущена тем неравным положением, в которое меня поставил мой образ «хорошей девочки» — тем, что каждый мужчина, который мне нравился, спал с большим количеством женщин, чем я с мужчинами, тем диссонансом, который я испытывала, когда они говорили о девушке, с которой переспали «случайно» и с которой теперь дружат.

Неужели есть девушки, способные на такое? — задавалась я вопросом. Я не могла понять их, но хотела. Я решила пробиться к новому типу женщин через секс. Я хотела уничтожить «мадонну», ту особенную девушку, которой я так старалась стать, прежде чем ребенок весом в 3,6 килограмма разорвал мне влагалище пополам, и заменить ее шлюхой.

«Давайте дадим им попробовать их же лекарство», — шутила я с друзьями по поводу мужиков. Я думала, что получу несколько отличных оргазмов и несколько забавных историй по пути.

«Иногда ты похожа на 40-летнюю разведенку, а иногда — на 22-летнюю шлюху», — сказала моя подруга, наблюдая за тем, как я, в шортах и ​​с подводкой для губ, пытаюсь разобраться в закулисных интригах, связанных с отвозом детей в школу. Я что, караю мужчин? Заставляю многих страдать за преступления одного человека? Честно говоря, мне было все равно.

Хотела бы я сказать, что начала ходить на свидания постепенно — что был какой-то период скорби или размышлений, осознания себя как свободного человека без пары, здоровая пауза перед моей манией…

Но правда в том, что всего через неделю после расставания я оказалась в Бруклине, в состоянии шока и страшного недосыпа, в наряде, который мне казался типичным для девушек, ходящих на свидания: укороченный топ и черные брюки, одобренные всеми моими подругами по селфи в зеркале, напротив диджея. Конечно же, диджея. Всегда диджея.

«Мне просто нужно отвлечься», — сказала я, поручив это своим подругам, которые с воодушевлением принялись за дело, рассылая сообщения всем одиноким и (относительно) нестыдным мужчинам, которых они знали. Диджей был ближайшим ко мне мужчиной, оказавшимся поблизости, и самым простым вариантом — он жил всего в двух кварталах от квартиры, которую я делила с бывшим и нашим сыном, не пил почти десять лет, и был другом друга друга друга.

Я только что заказала свой первый мартини, когда, возможно, чтобы компенсировать то, что он не пьет, и пытаясь выглядеть круто, он заговорил о том, что инцест «на самом деле передается по наследству в моей семье».

Я подавилась слизью устрицы, пока он продолжал описывать случай, когда его мать и сестра застали его за просмотром инцестной порнографии, изображая при этом рукой быстрое и сильное самоудовлетворение. «Это была какая-то братско-сестринская хрень». Он поводил плечами, описывая скандальное видео.

Позже, когда мы ехали в Uber обратно в Манхэттен, он попросил водителя включить Bad Bunny, и с энтузиазмом кивал головой в такт, пытаясь подпевать. Так началось мое знакомство со свиданиями. Я с ним не переспала, ок?

Но он был аномалией. Потом был художник-граффитист-веган с безупречной осанкой, шеф-повар, который думал, что у него хламидиоз, испанец из поколения Z, который не мог перестать присылать мне свои нюдсы, сильно пьющий сын миллиардера с сомнительными политическими взглядами, несколько итальянцев и, конечно же, еще один диджей. Список можно продолжать, но по законным основаниям я этого делать не буду.

А еще был Немолодой Миллениал: одержимый гигиеной полости рта, психоделиками и грязными разговорами. Сначала он затронул эту тему смущенно, словно ему было немного стыдно — как ребенок проверяет, поддержите ли вы с ним разговор о его сиюминутной глупой одержимости чем-то. Тебе нравится Годзилла? А «Звездные войны»?

«Тебе нравятся грязные разговоры?» — спросил он. «Посмотрим», — ответила я, забираясь на его кровать в кружевном белье.

Для мужчины, которому нужно было много говорить, чтобы возбудиться, он не отличался красноречием: «Тебе это нравится, ты, уличная проститутка? Грязная подстилка?». Я подавила смешок. А что случилось со словом «шлюха»? По крайней мере, в этом слове было что-то милое. И все же я была готова. Мне нравилось чувствовать, как он пытается унизить меня, когда я была уверена, что у него это не получится.

Немолодого Миллениала нельзя было назвать красивым в традиционном смысле, но он был высоким и дееспособным взрослым человеком с достаточным количеством денег, чтобы содержать свою студию в Эхо-Парке, снимая при этом квартиру в Нью-Йорке.

Другими словами, у него все было хорошо с женщинами. Он был из тех парней, в привлекательность которых другие мужчины не могли поверить («Но он же урод»), и о привлекательности которых женщины между собой негласно договаривались.

И всё же меня шокировало, когда через две недели после нашей первой встречи он показал мне фотографии девушки, с которой встречался до меня. Она была необычайно красива: густые брови, изящный нос и огромная, мягкая грудь. Ей было чуть больше двадцати.

Я не ревновала — хотя меня немного смущала их сомнительная разница в возрасте — но что-то задело меня за живое: я чувствовала, что он никогда не задумывался, почему у него так много женщин. Все, что он знал, это то, что после того, как он переспит с одной женщиной, сразу же появится другая, не менее интригующая.

Его врожденное чувство превосходства подстегивало меня. Я знала, что именно я разорву с ним отношения, и это казалось правильным. Это казалось моей ответственностью, словно я была обязана миру, словно я единственная, кто мог это сделать. Получи, ублюдок.

За эти месяцы свиданий после расставания я поняла две вещи. Во-первых, многих мужчин заводит материнство. На вечеринке всего через месяц после моего развода сестра нескольких известных матерей-одиночек тут же утешила меня словами: «Мужчинам, кстати, плевать, что у тебя есть ребенок». Я выдохнула.

В тот момент ее комментарий показался мне чем-то грандиозным, словно она опровергла именно то, чего я так боялась: что, будучи матерью-одиночкой, я недостойна любви, я использована и выброшена. Вскоре я поняла, что в реальности дело обстоит несколько иначе, чем «им плевать». На самом деле, им это нравилось.

Существует много мужчин, которые после множества лет, посвященных самим себе, оказались в одиночестве. Их особенно привлекала идея, что быть матерью означает самопожертвование с моей стороны. Хотели ли они, чтобы я была их мамой? Возможно.

Поэтому, когда Немолодой Миллениал сказал мне, что почти уверен, что влюбился в меня всего через три недели, я почувствовала знакомую тревогу в груди. Я сказала себе, что мне не о чем беспокоиться. Я была в выигрышной позиции: я знала, что у меня нет шансов влюбиться в него. Он мне даже не нравился, по сути. Но дело было не только в этом.

Он не предлагал мне ничего, кроме относительно поверхностного эскапизма. Меня возбуждал не столько секс, сколько романтическая недоступность — впервые в жизни. Я была той самой стервой — слишком занята работой, друзьями и разводом. Слишком поглощена любовью и заботой, которые я с удовольствием дарила своему ребенку, чтобы желать от мужчины чего-то большего.

Тем не менее, я продолжала с ним встречаться. Я увидела твит «делай это ради сюжета», который я стала повторять слишком часто в те дни, словно это была мантра.

У Немолодого Миллениала были свои мантры, и не только те, которые он повторял, находясь внутри меня. «Животный мозг» — таков был термин, который он придумал и повторял, обычно после пары своих тропических коктейлей. Он наполовину объяснял себя, наполовину философствовал. На самом деле все было довольно просто: во время секса он часто вел себя так, что не соответствовало его образу доброжелательного человека, дважды агитировавшего за Обаму.

С «животным мозгом» можно было быть жестоким, безжалостным, каким угодно. «Но, следуя этой логике, — сказала я после одного из его многочисленных ночных разглагольствований, — этим можно оправдать что угодно». Я рассказала ему, что в детстве однажды уничтожила муравейник на грунтовой подъездной дорожке к дому моих родителей. Это было так приятно, но, конечно, я чувствовала себя виноватой, наблюдая, как колония погружается в хаос.

После любого из наших вечеров, проведенных вместе, чувствуя нарастающую, вызванную похмельем, мигрень, зная, что мой сын проснется рано, голодным и с полным подгузником, я молча одевалась и выползала из дома Немолодого Миллениала. У меня были правила: никогда не пропускать отход ребенка ко сну и никаких ночевок вне дома. Это было естественно и легко соблюдать. Не было места, где бы я хотела быть больше, чем дома в момент, когда просыпается мой малыш.

Поэтому, независимо от количества выпитых мартини, я всегда одевалась и выходила за дверь, чтобы отпустить няню и быть готовой услышать в шесть утра «Маамааа!». Наблюдая все это, он говорил мне, что считает меня хорошей матерью. «Одинокие мамы, мужик! Вы все потрясающие. Женщины потрясающие».

А потом, когда я приходила снова, он называл меня шлюхой. «Возбуждает», — промурлыкала моя замужняя подруга, заинтригованная мыслью о сексе с кем-нибудь, с кем угодно, кроме своего мужа.

Но это было не так, и после месяца терпения его грязных разговоров я начала сдавать позиции. Новизна нашей первоначальной связи начала иссякать. Я начала закатывать глаза, когда его имя появлялось на экране моего телефона по утрам, или когда он шептал мне на ухо: «Эта киска вся моя». И хотя я привыкла к его «Я люблю тебя», я решила, что мне нужно мягко и вежливо дать ему понять, что я не уверена, стоит ли нам продолжать быть в эксклюзивных отношениях.

Могу сказать, что к этому моменту Немолодой Миллениал начал, хотя бы немного, подозревать, какую бесчувственную злодейку я все это время играла. Я определенно не проявляла нежности. Когда мы лежали в постели, и я сказала, что, по-моему, нам следует притормозить, он покачал головой, неловко почесав руку, а затем голову. Его баритон стал писклявым, как у ребенка.

В разгар моего продолжающегося бракоразводного процесса я зашла в офис своего адвоката в Верхнем Вест-Сайде. Это был муж и отец лет пятидесяти, и его классический нью-йоркский акцент сразу же расположил меня к себе. До этого момента мы общались в основном по телефону, и интимность личной встречи вызывала у меня тревогу. Я ждала его в просторной приемной на 37-м этаже здания, в тихом помещении, нарушаемом лишь редкими сдавленными кашлями женщины средних лет за стойкой регистрации.

Он вышел из своего кабинета, чтобы поприветствовать меня, протянув руку, и я встала, внезапно почувствовав себя неловко из-за мини-платья и высоких сапог, которые я надела на встречу. Я мгновенно почувствовала, что подвела его, показала, что понятия не имею, с чем нам придется столкнуться, если дело дойдет до суда.

Но адвокат был добрым человеком, или, по крайней мере, вежливым, и, ведя меня по серому коридору в небольшой конференц-зал, он ничем не показал, что моя одежда неуместна.

Он вел непринужденную беседу, пока мы рассматривали документы, и хотя обсуждать погоду и недавние увлечения моего сына казалось нелепым, учитывая тяжесть событий, которые привели нас сюда, эта болтовня принесла мне облегчение.

Затем он отложил ручку и посмотрел прямо на меня, его тон изменился. «Знаете, я рассматриваю много дел, — начал он. — Они касаются женщин, подвергающихся эмоциональному, сексуальному, физическому и материальному насилию. На прошлой неделе у меня была клиентка, с которой мы работали несколько месяцев, собирая необходимую информацию, чтобы убедиться, что ее развод пройдет гладко. Ее муж ужасно с ней обращался, просто ужасно. Понятно?»

Я кивнула, не зная, что он скажет дальше.

«Она позвонила мне вчера и сказала, что больше с ним не разводится». Он сделал паузу, как опытный артист. «Вы должны гордиться собой, — сказал он. — Большинство женщин не уходят».

В тот день я вышла из его кабинета с неожиданным подарком: новым пониманием себя. Развод не был попыткой привлечь чье-либо внимание или получить одобрение. Наоборот. Это был трудный выбор, который принес много боли и дорого обошелся.

Но это также позволило мне, наконец, увидеть себя. Меня не бросили; я ушла. Тогда я поняла, что умение уйти, сказать «нет», — это единственная настоящая суперсила, которую я обрела благодаря разводу. Я была смелой. По-настоящему смелой.

Тем не менее, позже, идя в квартиру к Немолодому Миллениалу, я нервничала, повторяя реплики, которые репетировала в голове и с друзьями. «Просто будь прямолинейной!» — говорили они мне. Я села на пол, скрестив ноги, чувствуя себя странно уязвимой. Я сняла свой костюм и отступила от сценария. «Слушай, — начала я, — грязные разговоры на меня не действуют».

«Конечно! Это весело, только если это весело для нас обоих, — ответил он слишком быстро, словно читая собственный сценарий. — Почему ты не сказала мне раньше?»

Я тоже задавалась этим вопросом. Тогда мне пришло в голову, что, несмотря на мою игру в суперзлодейку, персонажа, который, как я считала, делал меня непробиваемой, на самом деле я оставалась такой же запутавшейся и уязвимой, какой была в свои 20, когда играла хорошую девочку.