Диалоги о заботе. Разговор № 4. Вся наша жизнь — поступок. И что?

Как под видом заботы на нас перевешивают ответственность

Акулиничев: Алексей, заглядывали ли вы в комментарии к нашей второй беседе? Там у читателей возникла интересная дискуссия. Мы затрагивали тему того, как плановая экономика забирала у граждан заботу о себе. В комментах люди активно защищают капитализм и капиталистическую систему: по их мнению, страховая медицина дает больше пространства для заботы о себе и в целом обеспечивает большую гибкость в этом вопросе.

Получается, мы с вами в дискуссии отчасти выступаем как критики позднего капитализма — и я здесь вовсе не полемизирую с вами, наша эпоха местами меня очень и очень беспокоит. Читатели, на которых мы, возможно, намекаем, упоминая ресентимент по отношению к советскому периоду, напротив, утверждают, что советская система не работала, а капитализм дает хорошие возможности.

Соловьев: Мои рассуждения как раз развиваются во второй книге — в русле переосмысления этой истории. Здесь уместно вспомнить философа Бен-Чхоль Хана: он говорит о том, что в обществе достижений меняется ключевой императив.

Поясню. Если в советской реальности, в дисциплинарных или тоталитарных обществах человек находился в системе ограничений — ему нельзя было то, нельзя это, лучше не высовываться, — то в «капитализме возможностей» открывается широкое поле для самореализации, достижения успеха, счастья и так далее. Это выглядит привлекательно: каждый волен выбирать, где работать, где жить, с кем строить семью.

Но радужная картина сохраняется лишь до тех пор, пока не начинаешь подозревать подвох. Любая система не заинтересована в персональном счастье и успехе своих «винтиков». Да, человек получил возможность жить по-своему, но вместе с тем на него легло бремя: теперь он должен полностью самостоятельно собирать себя, делать выбор буквально с нуля.

«Капитализм возможностей», с одной стороны, открывает горизонты — делай что хочешь, иди куда хочешь. А в реальности фигура «субъекта достижений», стремящегося к успеху, тоже идеологизирована и подчинена определенной системе принуждений.

Речь в том числе и о той самой гибкости в страховании: за этой гибкостью часто скрывается нечто иное — то, что оборачивается для человека так называемой «негативной нейропластичностью». Обычно нейропластичность воспринимают как позитивный феномен: человек может учиться, переучиваться, открывать новые перспективы. Но все не так однозначно: мозг способен перестроиться и на разрушительные паттерны.

Многие сегодня испытывают сильный стресс — независимо от места проживания и уровня защищенности системой страхования. При этом социальные гарантии повсеместно сокращаются: такова логика рыночной, неолиберальной идеологии, которая стремится перевести человека в полностью автономный режим. Он должен сам себя обеспечивать, страховать, решать проблемы на свой страх и риск — никто его подстрахует: ни государство, ни другие институты.

Посмотрите на курьеров, таксистов — в любой стране ситуация похожая: жидкие контракты, прекарная занятость и прочие черты современной экономики. Возможности, безусловно, есть, это сложно отрицать. Но за мнимой позитивностью скрывается приватизация стресса, нейрональное насилие (так Хан называет невидимое принуждение, пронизывающее наше общество — прим. ред.) и самоэксплуатация, требующие от человека колоссального напряжения.

Именно эту систему я разбираю в книге «Эпоха выгорающих супергероев»: выгорание здесь — не узкая профессиональная проблема отдельных амбициозных людей, а глобальный феномен. В радужности перспектив и возможностей кроется риск быстрее себя исчерпать. Жизнь на пределе, самоэксплуатация — вот что стоит за фасадом «капитализма возможностей».

Акулиничев: Но кто-то скажет: «Это же круто! Не тратим времени зря, много добьемся!»

Соловьев: У меня много статей на эту тему, я регулярно размышляю об этом. Видимость позитивной картинки можно проиллюстрировать на примере Coca‑Cola в Мексике. В одном из штатов напиток уже несколько поколений пьют вместо воды — и среди местных жителей высочайший уровень сахарного диабета. При этом корпорация фактически перекладывает ответственность на потребителя: раздает рекламные проспекты в больницах с рекомендациями заниматься спортом, предлагает наборы упражнений.

Интересно, что местные практики — шаманы, целители — даже используют Coca‑Cola как некое снадобье, в том числе для лечения диабета, вызванного ее же употреблением! Производитель не берет на себя ответственность за последствия, а лишь подталкивает к «решению проблемы» через спорт.

Это хорошая иллюстрация того, как в капиталистической реальности работает перекладывание ответственности. Мы видим яркую рекламу, ждем праздничный грузовичок на Новый год, радуемся, что «праздник к нам приходит» вместе с бутылкой газировки. А где‑то в стороне выясняется, что целый штат страдает от тяжелого заболевания из‑за злоупотребления этим напитком. И корпорация ничего не делает с этим — только советует заниматься спортом.

Акулиничев: То есть ответственность полностью перевешивается на потребителя: мы сказали, что надо заниматься спортом, а дальше — хоть трава не расти. Это немного напоминает предупреждающие наклейки на приборах вроде «Не сушите кошку в микроволновке»: предупреждение столь формальное, что оно уже абсурдно.

Соловьев: Подвох еще и в том, что даже таких предупреждений зачастую нет. На сигаретах ставят четкие маркировки, а на банке газировки не напишут: «Большое количество сахара — это вредно так же, как алкоголь или табак». Я ни разу не видел подобной маркировки. Те, кто в теме, знают о рисках, но это не влияет на поведение потребителя: реклама постоянно транслирует противоположное — что праздник не наступит, если не купить очередную бутылку напитка.

Где находится капиталистическая утопия?

Акулиничев: Вопрос, возможно, немного выходит за рамки вашей основной экспертизы, но мне кажется, вы могли об этом размышлять. Капитализм в разных странах разный. Есть, например, Норвегия или Япония, где он во многом имеет социалистические черты. По вашим наблюдениям, есть ли примеры, когда капитализм вышел на такой уровень, где нет «эффекта Coca‑Cola», перекладывающего ответственность на человека? Где рынок не такой дикий, а проблемы прекарности, страхования и защиты рабочих мест в значительной степени преодолены?

Соловьев: Действительно, многие европейские страны живут в ином режиме, и это во многом связано с прогрессивной системой налогообложения. Она меняет логику поведения: если в модели «классического достигатора» (в духе героев Айн Рэнд) царит социальный дарвинизм и борьба всех против всех, то в Европе такая модель блокируется: чем больше зарабатываешь, тем больше налогов отдаешь государству.

Например, в Германии человек, оказавшийся в больнице, получает лечение вне зависимости от дохода: рядом могут лежать топ‑менеджер и обычный фермер — и оба получат одинаковую помощь за счет системы социального государства.

Однако есть важный нюанс: мы живем в «глобальной деревне», оцифрованной интернетом, где колоссальная зацикленность на потреблении определяет современного человека сильнее, чем логика достижений или конкуренции. Социолог Зигмунт Бауман отмечал, что нынешняя рыночная турбулентность ставит во главу угла идентичность человека‑потребителя.

Сегодня любой человек со смартфоном, листающий ленту маркетплейса, одинаково вовлечен в гиперпотребление — будь то Япония, Норвегия, Россия или США. Ориентация на покупку, на опыт совместного потребления становится универсальной. Например, во Франции многие воспринимают партнерские отношения, брак как опыт совместного потребления — будь то совместная ипотека или иные формы экономического взаимодействия.

Даже в «благополучной» Европе старые экономические и культурные модели постепенно угасают — это можно описать метафорой «свет погасшей звезды». Пример из практики: мой ученик из Венгрии, топ‑менеджер немецкой компании, рассказывал, что на корпоративах и планерках регулярно звучат призывы к достигаторству и росту KPI.

При этом в офисе есть пожилые сотрудники предпенсионного возраста, которым просто нужно спокойно доработать. Им ставят амбициозные цели, хотя у них узкий функционал и нет стремления к «звездам с неба».

Таким образом, даже там, где есть социальные гарантии, логика рынка и KPI проникает в корпоративную культуру. Если поставить во главу угла опыт потребления и его симуляцию, становится ясно: проектирование потребительского опыта и идентичность человека‑потребителя задают рамки того, как человек мыслит и ощущает себя — независимо от страны или места работы. Особенно ярко это проявляется в гик‑экономике: работодатель фактически ничего не должен работнику, а работник должен все.

Акулиничев: Получается, ответственность снова перекладывается на самого человека.

Соловьев: Да, и ситуация осложняется тем, что люди с разными обстоятельствами, капиталом, привилегиями или их отсутствием сталкиваются с общими трендами, которые затрагивают всех в той или иной степени. Не всегда удается увидеть эти тренды объемно. Например, селлеры на Wildberries еще недавно чувствовали себя уверенно, а сейчас ситуация резко изменилась — пусть и по особым причинам.

Акулиничев: В этом большом контексте, раз уж мы косвенно затронули тему «подначивающих» к покупкам алгоритмов: насколько для вас характерны техно-оптимизм или технопессимизм?

Иные представители левой повестки полагают, что искусственный интеллект сможет освободить значительную часть людей от изнурительной работы и даже зарабатывать деньги вместо них. Мне бы хотелось верить в это, но я полон сомнений. Какова ваша позиция по этому вопросу?

Соловьев: Это сложная тема. В качестве отправной точки приведу позицию французского философа Бернара Стиглера, который много писал о философии техники. Ему близко понятие «фармакон»: это нечто, что в одной дозе может быть лекарством, а в другой — ядом. Так и с технологиями: к ним стоит относиться нейтрально — все зависит от контекста и способа использования.

При этом я скорее склоняюсь к пессимистической линии, поскольку надежды на «освобождение» могут быть отвлекающим маневром. С одной стороны, люди боятся увольнений из‑за ИИ — новости об этом регулярно появляются, в том числе из крупных компаний. С другой стороны, есть надежда, что технологии что‑то нам компенсируют.

Однако важно помнить: искусственный интеллект не потребляет товары и не приносит прибыль компаниям так, как это делают люди. Если людей массово увольняют, у них нет дохода, а значит, нарушается сам экономический обмен. Откуда возьмутся деньги на потребление?

Более того, ИИ уже встраивается в механизмы потребления. Например, OpenAI заключила сделку с Walmart: чат‑бот будет рекомендовать пользователям товары во время диалога. Это продолжение линии алгоритмов и «надзорного капитализма» (как это сформулировала философ Шошана Зубофф), когда наши данные бесконечно оцифровываются, продаются рекламодателям, а таргетированная реклама стала обыденностью.

Обещания «светлого будущего» часто остаются лишь фантазиями без реальных примеров. Да, в Европе экспериментируют с четырехдневной рабочей неделей, но нужно учитывать исторический контекст: благосостояние этих стран во многом построено на колониализме и империализме прошлых столетий.

Остальной мир живет в условиях, которые экономист Янис Варуфакис называет «технофеодализмом»: человек думает, что работает на себя, а фактически находится в зависимости от платформ — будь то маркетплейсы или иные цифровые посредники. Это похоже не на предпринимательство, а на вассалитет: у работника почти нет прав, и с ним могут поступать практически как угодно. Пока мы надеемся на безусловный базовый доход, реальность демонстрирует более жесткие сценарии.

Акулиничев: То есть, для оптимизма нет поводов?

Соловьев: Если говорить о серьезных системных решениях, их пока нет — есть только обещания. Любые надежды на радикальные перемены стоит рассматривать критически. Плацебо, конечно, никто не отменял, но если речь о реальном решении проблемы, то текущие технологические тренды его не дают. Даже если какие-то сценарии реализуются, это пока лишь гипотезы.

Почему заботиться о себе так дорого?

Акулиничев: Пожалуй, здесь можно плавно перейти от общего к частному. В завершение нашего цикла бесед хочу поговорить о термине, который недавно встретил. Вчера я читал новую книгу психолога Ильи Латыпова. Пару лет назад он выпустил книгу «Один на один с жизнью», ставшую хитом на психологическом рынке России. В новом тексте у него есть глава про заботу о себе. Латыпов дает такое определение: «Забота — это действие, определяемое в первую очередь потребностями и переживаниями того, на кого оно направлено, а не того, кто его выполняет».

То есть забота о себе — это эмпатический акт по отношению к самому себе: мы исходим из своих реальных потребностей, а не из навязанных идеалов. При этом Латыпов отмечает, что в качестве заботы часто выдают удовлетворение чужой потребности — например, той, что задается «супер‑эго», социальными ожиданиями или культурой «успешного успеха».

Насколько, по вашим наблюдениям, распространены такие акты «псевдозаботы» о себе? И как понять, что-то, что ты делаешь, на самом деле не забота, а форма принуждения к себе — вроде установки «надо любой ценой поехать отдыхать на Мальдивы, даже если это меня разорит»?

Соловьев: Мысль понятна. Чтобы разобраться в этом, полезно выйти за рамки популярной психологии и обратиться к философии: она помогает ставить вопросы иначе, нежели это делает современная «терапевтическая культура».

Сейчас распространена психологизация жизни: кажется, что забота о себе — это определенный стиль жизни, где человек становится «человеком психологическим»: он постоянно анализирует свои потребности, мотивации и так далее. На этой волне выросла огромная индустрия self‑help: велнес, духовность, ментальное здоровье — все это производит массу консультантов, книг, медиа и курсов.

Но в этой индустрии забота о себе часто превращается в продукт: чтобы «позаботиться о себе», нужно что‑то купить, куда‑то поехать, пройти курс, посетить специалиста. И здесь кроется подвох.

В своей новой книге я рассматриваю эту проблему в историко‑философском ключе, обращаясь к вопросу, который впервые задал Сократ: «Заботишься ли ты о себе?» Важно понимать контекст: Сократ задавал этот вопрос юноше Алкивиаду на площади в Афинах в связи с политической жизнью города. Алкивиад собирался строить политическую карьеру, и Сократ неожиданно перевел разговор к теме заботы о себе, пояснив: «Надо научиться управлять собой, чтобы потом управлять другими».

Для Сократа забота о себе была не про личное благополучие, а про способность гражданина ответственно участвовать в жизни полиса. Благополучие города зависело от того, насколько осознанно каждый его житель управляет собой.

Сегодня же забота о себе стала сугубо личным делом: каждый должен «заниматься собой», «быть аутентичным», «любить себя». Эти фразы звучат повсюду и легко превращаются в маркетинговые лозунги. Главный подвох в том, что индустрия self‑help заинтересована не столько в подлинной заботе, сколько в продаже решений.

Забота о себе в современном понимании часто оказывается дорогой: чтобы «позаботиться», нужно оказаться на Мальдивах, а не на даче в Урюпинске. Даже простое желание заняться бегом тут же обрастает индустрией товаров для бегунов.

Кроме того, сегодня все чаще люди обращаются за психологической помощью с неклиническими запросами: человек, которому просто грустно осенью, скорее пойдет к психологу, чем раньше. Это стало нормой, и с этим связана экономическая деятельность: индустрия самопомощи зарабатывает на том, что человеку предлагают купить услугу, книгу, курс или консультацию, чтобы «помочь себе».

Парадоксально, но в этой системе «самопомощь» предполагает, что человек не может помочь себе сам — ему нужно что‑то приобрести или получить услугу. В этом главное отличие нашей эпохи от времен Сократа или Средневековья.

С другой стороны, важно признать: впервые в истории у значительной части людей появилась сама возможность заботиться о себе как таковая. До XX века большинство людей были либо крепостными, либо работали по 14 часов в день, либо не имели доступа к образованию и книгам. Сегодня у человека есть ресурсы для рефлексии и заботы, но эта возможность совпала с развитием рынка услуг, где забота о себе стала крупным сегментом индустрии.

Теперь перед человеком стоит сложная задача: как отличить подлинную заботу, основанную на собственных ценностях и потребностях, от вовлеченности в «мясорубку» рынка, который постоянно ищет у него «боль» и предлагает решение за деньги?

«Не подходит медитация? Сходи к психотерапевту. Не подошел этот психотерапевт? Попробуй психоанализ. Все еще не то? Попробуй лесные ванны». Человек оказывается в ситуации, похожей на шопинг в гипермаркете помогающих практик: он складывает в корзинку то один продукт, то другой, оплачивает и считает, что «позаботился о себе».

Акулиничев: Тут хочется остановиться и задаться вопросом: ну и что? Может, ничего в этом и нет плохого?

Соловьев: Главная потеря здесь — субъектность: постоянное потребление контента и услуг лишает человека возможности делать личный, осмысленный выбор. В условиях турбулентности и мультикризиса человек вынужден справляться как может: кто‑то обращается к ChatGPT, кто‑то — к Таро, кто‑то медитирует или ходит к специалисту. Никто из них не «лучше» и не «хуже» — речь о системной сложности ситуации.

Мы часто действуем из логики древнего мозга «бей‑беги‑замри», а не в режиме осмысленного проектирования своего опыта, целей и ценностей. Чтобы опыт стал доступным и осмысленным, его нужно специально организовать.

Например, у курьера, который вынужден работать по 12 часов в сутки, чтобы выжить, вся «забота о среде» сводится к биологическому выживанию. Это характерно для многих людей сегодня — независимо от профессии: будь то селлер, предприниматель или айтишник, работающий на трех работах одновременно. Человек может неплохо зарабатывать, но у него просто нет времени на подлинную заботу о себе — он должен печатать код, выполнять заказы, закрывать задачи.

Поэтому вопрос о том, становится ли забота заботой о себе в глубинном, аутентичном смысле, — это сложный философский и экзистенциальный вопрос.

Как «приладить» к себе подходящий способ заботы?

Акулиничев: В прошлый раз мы в финале встречи говорили о такой творческой активности, как бриколаж — «прилаживании» разных форматов заботы о себе к тому, что действительно отзывается у конкретного человека. Хотелось бы задать вам, насколько возможно, личный вопрос: как вы сами справлялись с этим бриколажем? Как, транслируя ценность заботы о себе на протяжении уже более двух лет и трех книг (а по сути, и дольше — просто раньше в более узких кругах), вы выстраивали эти практики, чтобы вновь стать субъектом заботы о себе?

Соловьев: С радостью отвечу. Мой интерес к философии всегда был сугубо экзистенциальным. Однажды знакомая психотерапевтка спросила меня: «А почему ты не пошел на психфак? С твоим кругом вопросов там было бы уместнее». Так сложилось исторически — я выбрал иной путь, но ни разу об этом не пожалел. Уже в момент написания диссертации я понимал, что мне важна именно эта более объемная рефлексия.

Я рад, что оказался на кафедре истории философии: именно там я осознал, что вопрос заботы о себе — это не модный тренд, запущенный каким‑нибудь инфоблогером 20 лет назад, а вопрос, который ставил еще Сократ. Моя третья книга, которая выходит этой осенью, как раз посвящена тому, как идея заботы о себе трансформировалась в разные исторические эпохи.

Говоря о бриколаже, я имею в виду следующее: сегодня мы не движемся в каком‑то едином историческом развитии. С одной стороны, есть технофутуризм — все завязано на искусственном интеллекте. С другой — своего рода музеефикация: люди читают стоиков, обращаются к классике, потому что прошлое кажется безопасным — оно уже состоялось, в нем все определено.

Для меня бриколаж — это возможность собрать из разных культурных пластов собственную историю. Мне близка постмодернистская интонация в отношении культуры — не как критика истины, а как признание ее многообразия. Можно читать и стоиков, и сирийских мистиков, можно изучать работы современных психологов. Нет универсальной гарантии, что какая‑то одна система поможет каждому.

В моей жизни был религиозный период: я глубоко погружался в христианские тексты, и даже диссертация отчасти писалась с религиозными мотивами. Затем было длительное погружение в личную психотерапию, в разные исследования. Мой выбор пути независимого исследователя и преподавателя во многом обусловлен тем, что мне так комфортнее: я не хотел быть привязан к каким‑либо институтам и стремился заниматься тем, что действительно важно для меня.

Философия — не отдельное от жизни занятие, а часть того, как я ее организую. Многие зрители моего канала и участники семинаров отмечают, что я примерно так мыслю, как и живу: в текстах я описываю то, что по‑настоящему меня занимает.

Мои исследования всегда росли из экзистенциального вопрошания, а не из желания поразмышлять на абстрактную тему. Я мог бы выбрать любую другую, более отвлеченную область и применить там свои исследовательские способности, но меня интересует именно осмысление собственной жизни. Поэтому терапевтический эффект, который читатели и зрители находят в моих текстах, связан с тем, что это прожитые вещи, а не просто интеллектуальные рассуждения. Моя цель — вернуть философию в повседневность, сделать ее инструментом осмысленного управления собственной жизнью. Это мое персональное кредо.

Акулиничев: Как применять такой бриколаж в ситуации полного хаоса? Как понять: вот есть практика, которая мне симпатична, — стоит ли ее попробовать? Как это вообще выглядит на практике?

Соловьев: Это по своей сути экспериментальная история. Еще в эпоху Аарона Бека и когнитивно‑поведенческой терапии первой волны (в последней трети XX века) жизнь можно было представить как линейный процесс: человек последовательно движется из точки А в точку Б, реализуя какие‑то цели. Эта модель хорошо вписывалась в тогдашнее представление о существовании.

Сегодня мы живем в условиях вынужденной гибкости: мы не знаем, на что и как реагировать, и это побуждает нас отсеивать лишнюю информацию. Мне очень нравится идея такой метакомпетенции, как «критическое игнорирование»: умение осознанно не обращать внимания на часть данных. Критическое мышление сегодня легко превращается в продукт с размытым значением, а вот способность фильтровать информационный шум — действительно ценный навык.

Формирование личного контекста — это тоже своего рода эксперимент, но не в смысле радикальных шагов, а в смысле постепенного выстраивания опоры. Например, практики заземления и осознанности: просто подышать, почувствовать себя в теле, прийти в себя — и уже от этого понемногу выстраивать свою ситуацию.

Важно научиться отказываться от доминирования роли потребителя как основы нашей идентичности. Постоянное потребление контента и услуг лишает нас главного — возможности субъективного, личного выбора. Забота о себе — это и есть формирование личного контекста, в котором разворачивается повседневность конкретного человека.

Например, у молодой мамы, родившей ребенка, контекст уже задан: появление младенца сильно перекраивает повседневность, а практики заботы о себе во многом привязаны к обеспечению безопасности и удовлетворению базовых потребностей малыша. То же самое происходит в любых жизненных ситуациях: практики всегда укоренены в реальном контексте.

Звучит как банальность, но на деле эта способность сегодня во многом утрачена. Нас постоянно кто‑то учит, что нам нужно, что нам следует выбрать, что купить. Мы все время находимся в режиме реакции на внешние стимулы, и это лишает нас способности к субъективному выбору.

Когда человек сам формирует свой контекст, он и заботится о себе, и принимает решения, и осмысленно управляет жизнью. Да, мы неизбежно что‑то пропускаем, от чего‑то отказываемся — такова жизнь. Но со временем все яснее понимаешь ценность собственного пути и главного навыка — постоянного возвращения чувства субъектности: осознания, что именно ты проживаешь свою жизнь, принимаешь решения и создаешь контекст, в котором она протекает.

Это нельзя купить как услугу или освоить на курсе. Это требует ответственности и мужества. Как писал Ролло Мэй в книге «Мужество творить», любой творческий акт — это акт мужества. Мартин Хайдеггер говорил, что бытие человека — это отвага: сама жизнь требует внутренней решимости.

Забота о себе часто ассоциируется с бережностью и уязвимостью, но при этом легко теряется другая сторона: сама жизнь — это решение. И решение — это не просто мысль в голове, а экзистенциальный выбор: «Я буду действовать так». Например: «Я ухожу с этой работы, потому что ко мне относятся без уважения», или «Я больше не могу продолжать эти отношения — они лишают меня самоуважения», или «Я переезжаю в Батуми». Это не импульсивные мечты после просмотра блогов, а взвешенные решения.

Каждый раз мы оказываемся в уникальных обстоятельствах и принимаем уникальные решения. Мы всегда уже заботимся о себе — еще до того, как начинаем читать книги по самопомощи или ходить к психологу. Соединить идею отваги, поступка и заботы о себе — значит признать: внутри этих обстоятельств только от нас зависит, готовы ли мы принять ответственность или будем избегать ее, дрейфуя по течению.

Акулиничев: Со своей стороны скажу, что редко за последние годы что-либо приносило мне такое удовольствие, как отказ от вызовов и предложений. Сказать «нет» возможности, которую мне иногда подбрасывают или даже навязывают. Как, знаете, на заре карьеры ты набрасываешься на всякую подработку, как голодный пес, а теперь вдруг взвешиваешь, надо ли тебе такое дополнительное дело.

Сейчас я практически в декрете: почти не покидаю дом, в офис езжу раз в пару недель. И я заметил, что сказать «нет поездке», «нет встрече», «нет рабочей задаче» стало удивительно теплым актом. Я словно выдохнул: «Отлично, я сказал „нет“, и мне легко». Никто не может заставить меня чувствовать вину за такой выбор.

Метафорически все это напоминает работу скульптора: из бесформенного камня мы понемногу высекаем очертания собственной жизни. Наверное, так можно подытожить нашу сегодняшнюю беседу, а то весь цикл целиком.

Соловьев: Да!

Акулиничев: Конечно, в комментариях к статье наверняка скажут, что мы все упрощаем, и приведут контраргументы: «Легко вам, философу с высшим образованием, рассуждать. А мне, курьеру, сложнее».

Соловьев: Добавлю к этому небольшой постскриптум о фигуре философа. Я отстаиваю идею, что у каждого человека есть своя экспертиза — экспертиза собственной жизни. Социолог Робин Селикатес (Robin Celikates), практически неизвестный русскоязычному читателю, пишет, что любой человек, опираясь на свой опыт, багаж знаний, уровень образования и биографическую ситуацию, уже является экспертом в принятии собственных решений — неважно, идет речь о том, чтобы использовать ChatGPT для гадания, пойти работать курьером или выбрать иной путь.

При этом я не даю советов — я лишь размышляю и делюсь своими рассуждениями. Мой скрытый посыл в том, что каждый и так уже заботится о себе по мере сил и возможностей.

Культура самопомощи порой лишает человека уверенности: кажется, что без внешней компетенции он не справится. Но важно помнить: ты уже в этой ситуации, ты уже занимаешься своей жизнью. Да, бывают моменты беспомощности, когда нужна помощь другого специалиста — и это нормально. Но в целом человек уже обладает необходимой точкой опоры.

Моя философия — не размышления в «башне из слоновой кости». Я думаю о том, что происходит с любым человеком: и с курьером, и с тем, кто не понимает, где взять деньги на выплату долгов. Для меня важна фигура «существующего мыслителя» — того, кто не просто изучает философские системы, а проживает свою жизнь и сохраняет в рефлексии живой нерв: чувство, эмоцию, сострадание.

Акулиничев: Понимаю вас. Спасибо за этот разговор и за все наши беседы. Надеюсь, что наши тексты не останутся сиюминутными и будут жить долго, не забудутся через месяц.

Соловьев: И я благодарю вас за эту возможность. Особенно ценно, что это получился именно цикл бесед. Философия не терпит суеты: ее нельзя уложить в 15‑секундный рилс или в краткое изложение учения за 10 минут. Ей нужна развернутая беседа, которая длится и позволяет глубже проговорить значимые вещи. То, что вы решились на такой формат, — огромное уважение.

Четыре наши беседы — это действительно более объемный способ обсудить важные темы. И еще один важный момент для читателей: философия — это не идеология, не религиозная доктрина и не система принуждения к определенному образу мыслей. Это набор вопросов и размышлений, которые побуждают человека к собственным выводам. Не соглашаться, думать иначе — это нормально и даже необходимо. Нехватка инакомыслия сегодня ощущается особенно остро: думать — значит думать иначе. Поэтому всем, кто мыслит по‑своему, — респект и уважение.