Диалоги о заботе. Разговор № 1: Почему мы хотим быть Олегом, поклейщиком обоев

Предприниматели самих себя: почему это про нас?

Акулиничев: Алексей, благодарю вас за отклик на мою идею. Мне лично очень понравилась эта история: двое мужчин говорят про заботу о себе. Понятное дело, что аудитория психологического медиа — в основном женская. Однако проблема заботы о себе, есть такое ощущение, для мужчин стоит даже острее, чем для женщин.

Соловьев: Мы тут с одной моей знакомой, психологом, собирали группу, посвященную теме утраты, — хотели разбирать это с социально-философской и психологической точек зрения. И я увидел, что в очередной раз заполняют анкету на вступление в группу только женщины. Кажется, есть какое-то табу на проживание утраты мужчинами — «некогда слезы лить», «соберись, тряпка», «нечего заниматься женскими вещами».

Женщине, получается, отводится роль эмоционального буфера в семье, ей дано легитимное право проживать сложные эмоции — а слабость мужчины стигматизируется. Прямо скажем, сложно представить какую-то мужскую группу, где люди на серьезных щах обсуждают такие темы.

Акулиничев: Есть такое ощущение, что единственная легитимная групповая терапия, единственная возможность пообсуждать что-то для мужчин — это Клуб анонимных алкоголиков. В свое время, еще в 1990-е гг., неплохо схватил эту тему Чак Паланик, когда написал свой «Бойцовский клуб». Способом говорения становится не буквально говорение, а некий выплеск эмоций.

Соловьев: Угу, по-другому никак.

Акулиничев: В начале нашего с вами первого диалога хотелось бы спросить: как вы думаете, почему вообще разговор о заботе о себе в самом широком ключе важен сейчас, в 2026 году? Ведь вы уже, фактически, третью книгу этой теме посвящаете.

Соловьев: Я, наверное, хочу здесь сделать важную ремарку: так уж биографически сложилась, что я оказался в теме «заботы о себе» задолго до того, как об этом стали много говорить — этому была посвящена моя кандидатская диссертация (Соловьев защитил ее в 2006 году — прим. ред.).

Акулиничев: Вы упоминали этот факт в своей второй книге, да.

Соловьев: Я вижу, как все это постепенно обретало четкие очертания — и в итоге проявился образ человека, которого французский философ Жиль Липовецкий назвал «человеком психологическим».

Я довольно глубоко погружен в эту тему и могу сказать: на Западе такой тип личности оформился раньше, чем на постсоветском пространстве, — во многом из‑за политических и исторических причин. Его становление напрямую связано с крахом идей «Красного мая»: левое движение 1968 года, объединявшее солидарность, профсоюзы, студенческие и рабочие волнения в борьбе за справедливое общество, в итоге потерпело поражение.

Не буду сейчас разбирать все причины того провала, но важно, что даже лидеры движения со временем обратились к индивидуальному духовному развитию. В 1970‑е гг. активно расцвела контркультура — движения хиппи, нью‑эйдж и другие. Они по‑разному фиксировали один и тот же сдвиг: растущий интерес к работе над собой. Это проявлялось в самых разных формах — от буддийских практик до экспериментальных подходов, вроде метода «первичного крика» Артура Янова, идей антипсихиатрии, а также различных культурных отголосков вроде отсылок к фильму «Пролетая над гнездом кукушки».

Мне кажется, в этом же русле можно рассматривать и гуманистический манифест Абрахама Маслоу. Помимо известной «пирамиды потребностей», в его работах звучит именно такой манифест: речь идет о самоактуализации, о человеке, который стремится раскрыть свой внутренний потенциал, удовлетворить высшие потребности, найти свое предназначение. Эта линия органично встроилась в самые разные группы и движения и в итоге удачно совместилась с логикой современного рыночного общества — общества, которое культивирует конкуренцию, индивидуализм и идею человека, который «делает самого себя».

Особенно мне близка формулировка Мишеля Фуко — «предприниматель самого себя». А британский теоретик Марк Фишер саркастично дополнил эту идею понятием «приватизации стресса»: по этой логике все происходящее зависит только от тебя, решается только тобой и целиком вписывается в твой личный проект.

Все это, складываясь из разных культурных и социальных процессов, в итоге привело к той модели, о которой говорит современный американский антрополог Илана Гершон. Она прямо называет ее «Me Inc.» («Корпорация „Имени меня“»): человек с подобным «лейблом» становится ролевой моделью, а все его психические и ментальные проблемы превращаются в сугубо личную задачу.

На этом пути человек-корпорация неизбежно сталкивается с трудностями психологического характера — или же начинает излишне психологизировать любые сложности, действуя в рамках той самой логики «приватизации стресса».

Акулиничев: То есть?

Соловьев: Например, чтобы справиться со стрессом и давлением, он идет к психотерапевту, занимается йогой, практикует осознанность — в общем, делает многое из того, что помогает работать над собой ради самореализации, успеха или счастья. Это и есть та самая индивидуализированная модель: человек справляется со всем при помощи собственных ресурсов, а спектр доступных ему инструментов довольно широк.

И на этом фоне в последние десятилетия действительно расцвела терапевтическая индустрия — буйным цветом, я бы сказал. Мы видим огромный рынок услуг самопомощи, массу литературы по саморазвитию и так далее. Все это — прямое следствие масштабных культурных и социальных трансформаций, которые происходили на протяжении нескольких последних десятилетий.

Закат достигаторства и дауншифтинг

Акулиничев: Знаете, в начале вашей реплики я хотел задать совершенно логичный вопрос: насколько концепция «человека психологического», которая зародилась в условные семидесятые, актуальна для современной России. Но, конечно, к концу вашего ответа мой вопрос обессмыслился. Потому что достаточно зайти в любую русскоязычную соцсеть — и ты увидишь вот этот бесконечный поток «Что я сегодня понял благодаря такому-то опыту, как я изменился и двигаюсь дальше».

То есть, у меня такое ощущение, что любые соцсети все чаще напоминают LinkedIn, только вместо профессиональной гонки и корпоративного бахвальства идет неустанное познание себя. Эдакие попытки доказать и показать: «Я не сижу сложа руки, я познаю себя, двигаюсь, прихожу к каким-то выводам каждый день».

Сейчас мои жизненные обстоятельства подбрасывают в ленту мне огромное количество мамских и папских блогов. Я вижу бесконечные отчеты о достижениях чуть ли не на каждой неделе материнства или отцовства, моя лента состоит из такого бахвальства на тему того, какой кто эффективный родитель.

Возникает ощущение, будто все эти многочисленные Me Inc., эти корпорации «Имени себя», чрезвычайно успешны. У них было идеальное IPO, их владельцы уже в списке Forbes. Один ты где-то отстаешь. Сидишь такой и не понимаешь, что тебе делать с кричащим ребенком. Как все успеть — и младенца успокоить, и к интервью подготовиться, и текст написать. А кто-то все это уже делает!

Соловьев: Помимо этого, хочу сделать несколько важных ремарок. Сама логика «достигаторства» — будь то в профессии, родительстве или любом личном проекте — постепенно переживает закат. Пожалуй, сейчас сохраняется лишь инерция этого тренда — условно, он жил до рубежа нулевых-десятых годов максимум. Поведенческие практики людей меняются не так быстро, да и новые стратегии еще не успели окончательно сформироваться.

При этом уже набирают силу другие тренды: огромное количество людей в авторских блогах и соцсетях делятся опытом неудач, рассказывают о провалах и «фейлах», говорят о травмах детства, ищут причины своих сложностей. Возникает особая атмосфера: общество в каком‑то смысле устало от культа «выгорающих достигаторов» и супергероев — я так называл это в своей первой книге. Можно вслед за Бён-Чхоль Ханом говорить об «обществе усталости», в котором появляются альтернативные нарративы.

Понятно, что бесконечно жаловаться на свою жизнь в соцсетях мало кому интересно — так вряд ли получится удержать аудиторию, даже если она уже есть.

Всплывает феномен «новых инфоцыган»: человек рассказывает, что у него все рухнуло, он весь в долгах, пережил тяжелый период, а потом проработал все с психологом, нашел решение — и теперь готов продать курс: «Я прошел этот путь и помогу вам». Звучит примерно так: «Вместе пройдем этот суровый, тернистый путь и придем к новой версии успеха и счастья».

Любопытный пример — мода на переезд в деревню. Люди устают от города, от стресса, дедлайнов и постоянной гонки — и уезжают. Но даже такой выбор они стремятся представить как личное достижение, как уникальную историю преодоления: мол, я смог сделать по‑настоящему аутентичный выбор. Хотя, по сути, эта история давно перестала быть уникальной.

Тут хочется обратиться к концепции социолога Андреаса Рёквица — «Общество сингулярности». Он выделяет два ключевых императива современного общества:

• во‑первых, императив саморазвития и самореализации: каждый должен реализоваться — это стало своего рода социальным предписанием;

• во‑вторых, императив «аутентичности напоказ»: он называет это перформативной аутентичностью. По его мысли, работа как перформанс стала важной составляющей жизни: мало просто чего‑то достичь или реализоваться — нужно это продемонстрировать, найти хотя бы небольшую аудиторию, свидетелей своего успеха, победы, необычного путешествия или поиска.

Например, если у человека есть ресурсы — как у бизнесмена Федора Овчинникова, отправившегося на пять месяцев в тайгу, — он может полгода прожить с оленеводами, а потом рассказать об этом в десятках подкастов: мол, этот экстраординарный опыт помог ему многое понять. Те, у кого нет такого капитала, тоже пытаются нащупать что‑то аутентичное — пусть даже очень нишевое.

Но и в этом случае история должна отражать какой‑то особенный, «экстравагантный» путь, связанный с познанием себя или демонстрацией достижений.

Акулиничев: И что же, всем нам, выгоревшим, теперь или в тайгу, или в деревню?

Соловьев: Репертуар возможных нарративов очень широк. Сама идеология достижений мутирует и принимает разные формы. Скажем, человек, который совершает дауншифтинг — переезжает в деревню или куда‑то еще, — может выстроить для себя и своей аудитории нарратив, где этот шаг подается как достижение. Иногда это звучит почти как «идущий к реке»: противопоставление себя общей гонке, пафосное «я не туда, куда все, я смог отстоять себя, пока вы в оковах социума». В этом есть что‑то дон‑кихотское.

Но иллюзия здесь в самой фигуре «социума, который кого‑то сковывает». Такая оптика была по‑настоящему актуальна, скажем, во времена Бродского в СССР: когда желание писать стихи воспринималось почти как преступление — мол, мы тут коммунизм строим, а вы со своими стихами, за это и сослать могут. Сегодня ситуация все‑таки иная.

Акулиничев: Что изменилось?

Соловьев: Реализация как императив как раз и показывает: достаточно просто создать некий перформанс того, что ты сделал не так, как все. Даже если ты заявишь: «Все, я буду жить под мостом, как бездомный», — это уже может сработать. Это будет отсылка к Диогену, который жил в бочке: мол, я не в бочке, а под мостом — и это моя практика. И люди тут же подпишутся: «О, круто! Будем следить за твоим опытом — ты оригинал!»

Нужно просто найти свою нишу и казаться аутентичным, не таким, как все. Хотя, если вспомнить слова одного древнего китайского мудреца, каждый и так думает, что он — не каждый.

Мы сейчас живем в парадигме, где потребность в особой уникальности стала чуть ли не лейтмотивом существования. Но избыточная оригинальность, этот бесконечный перформанс аутентичности, со временем утомляет и даже становится навязчивым. Вот кто‑то уехал в деревню — и еще несколько человек сделали то же самое. При этом каждому кажется, что именно его поступок — уникальный, что он делает это не так, как другие.

Достаточно ли я травмирован, чтобы быть интересным?

Акулиничев: У меня тут есть две реплики: одна уведет нас чуть в сторону, другая вернет к теме заботы. Начну с той, что уводит.

Я преподаю в Школе литературного мастерства «Бэнд» курс по автофикшену. Поразительно, насколько острой стала эта тема: автофикшен — письмо о себе с долей вымысла — в последние пять‑семь лет невероятно популярен в России, на Западе эта волна идет уже лет пятнадцать. Мы видим, например, Анни Эрно — Нобелевскую лауреатку, получившую премию именно за автофикциональные романы.

На нашем с писательницей Мариной Кочан курсе в основном учатся люди от 35 лет и старше. И они изо всех сил пытаются отыскать в своей биографии какое‑нибудь по-настоящему тяжелое, травматичное событие, которое можно превратить в сюжет и тем самым вдохновить других. Но тут возникает парадокс: допустим, у человека был абьюзивный отец. Однако книг про абьюзивных отцов уже вышло столько, что своя травма вдруг кажется «недостаточно интересной», заезженной, банальной. Возникает мысль: «Может, у меня есть какая‑то другая травма, о которой стоит написать?»

Получается странная и довольно болезненная ситуация: с одной стороны, человек искренне желает выразить то, что раньше в литературе не всегда было принято озвучивать. С другой — будущий автор автофикшена невольно начинает искать в себе что‑то «поэкстравагантнее», будто бы в каких‑то психоаналитических дебрях, где, возможно, и искать не стоит.

Человек приходит с травмой, которую, может быть, уже проработал, хочет оформить ее в текст — и вдруг чувствует себя почти ущербным: «Моя травма не уникальна, про это уже писали Оксана Васякина, Анни Эрно, Карл Уве Кнаусгор… Зачем стараться?» Люди хотят говорить о прожитом, но, видя, что их опыт не единственный, тут же обесценивают его. Это важная ремарка в сторону — возможно, вы тоже обращали внимание на популярность автофикшена?

Соловьев: Интуитивно я бы сказал, что это вполне вписывается в то, что нередко называют «обществом нарциссизма». Нам нужно даже из собственной травмы сделать нечто оригинальное и привлекательное — и обязательно продемонстрировать это в логике перформативной аутентичности.

Если вспомнить Михаила Бахтина, он говорил, что опыт человека — это «не-алиби в бытии»: это всегда жизнь конкретного человека, проживаемая лично, и потому априори уникальна. Но сегодня этого недостаточно. Нужно не просто прожить, а впечатлить аудиторию, усилить эффект, создать из, казалось бы, банальной, обычной истории нечто яркое — иначе она будто бы теряет ценность.

Сам факт того, что событие случилось с тобой и важно для тебя, обесценивается, если не превратить его в перформанс. Ведь литература — это тоже перформативный акт: важно, чтобы кто‑то читал, увлекался, интересовался, а в идеале — чтобы книга стала бестселлером, чтобы автор стал «второй Анни Эрно». Это большая мечта многих начинающих писательниц и писателей: показать миру ценность своего внутреннего мира и донести ее до аудитории с помощью литературного таланта.

Пока я вас слушал, подумал еще про книжные клубы: сейчас огромное количество людей стремится их организовать — хотя бы на несколько человек, чтобы «что‑то происходило». Часто «что-то» происходит без глубокой любви к чтению, без настоящей компетентности. Это похоже на массовый тренд: все делятся своими «уникальными» мнениями о книгах, ведут авторские блоги. С одной стороны, это здорово: люди читают, интересуются. С другой — видно, что к этому примешивается что‑то еще из той же логики, о которой вы говорили.

Акулиничев: Но даже в таких клубах, как и в любом коллективном действии, пусть и камерном, можно увидеть попытку вырваться из индивидуалистического потока, на который вы смотрите критически. В этом есть и позитивный момент.

Соловьев: Я ни в коем случае не хочу никого стигматизировать: любые явления сложны и противоречивы, у каждого человека своя мотивация. Но сам факт… Вот бывают, скажем, «тихие книжные рейвы» в каком‑нибудь отеле: «Давайте соберемся, почитаем и сделаем селфи, как мы читаем в этом классном месте». Серьезно? Это точно про чтение? Похоже, книга здесь выступает скорее как реквизит для какого‑то действа.

Какие они, наши «Идеальные дни»?

Акулиничев: Думаю, мы еще затронем тему книг — там много о чем можно поговорить. А сейчас хочу чуть вернуть нас к заботе о себе, особенно в контексте поиска уникальности.

Буквально пару дней назад, в 20-х числах июля, в одной из соцсетей стремительно завирусился пост витебского мужчины по имени Олег — он занимается поклейкой обоев. Олег опубликовал фото из пиццерии и подписал примерно так: «Для вас сходить в кафе — обычное дело, а для меня это событие и праздник». В следующие дни он неожиданно стал локальной звездой — именно из‑за этой показной «нормальности», даже какой‑то «ненормальной нормальности».

Он начал вызывать умиление и даже восхищение: «Какой замечательный, простой мужчина: сходил в кафе, купил тортик, накормил собак, живет понятной жизнью, старается ее улучшить».

Я обожаю такие вирусные истории и по роду профессии стараюсь их отслеживать. И случай витебского поклейщика обоев показался мне релевантным нашему разговору. Мне кажется, массовая любовь к Олегу отчасти отражает жажду простой заботы о себе — той самой, которую люди из креативной индустрии, айти или другой офисной занятости себе позволить не могут.

Олег умиляет не только тем, что он симпатичный мужчина с простой жизнью, но и тем, что совершает очевидные акты заботы: сходил в кафе, купил торт, покормил собак. Последнее — это забота не только о других, но и, по сути, о себе: ведь отношение к близким и к себе — переплетены. Не считывается ли здесь легкая зависть к тому, кто может просто и понятно о себе позаботиться?

Соловьев: Первая ассоциация, которая пришла мне на ум, — фильм Вима Вендерса «Идеальные дни» про простого мойщика туалетов. Мойщик туалетов, поклейщик обоев — можно подставить любую условно «непрестижную» профессию. Главное — в этом тихом счастье: человек не гонится за амбициозными целями, не выставляет себе KPI, не борется с дедлайнами, не обязан каждый день демонстрировать креативность.

Это, кстати, отчасти и мой собственный мотив в творчестве: прозаичная, на первый взгляд «неоригинальная» жизнь в духе Олега из Витебска вдруг становится формой тихого протеста. При этом сам человек явно не рассчитывал на внимание и успех — он просто сделал обычный жест, как многие делают для близких: выложил фото, несколько знакомых поставили лайки, и на этом все должно было закончиться. Но контент «сработал» как вирусный — и никогда до конца не понятно, почему именно.

Мне кажется, эта история задевает нерв уставшего, выгоревшего общества. Люди втайне мечтают о таких простых формах дауншифтинга: уехать в деревню, замедлиться. В случае с Олегом — это не про масштабный протест, а про тихое право на простую радость.

Акулиничев: Мечта!

Соловьев: Ну, вряд ли кто‑то всерьез мечтает стать мойщиком туалетов, но фильм «Идеальные дни» смотрят, потому что в нем показана эстетика простой жизни, неспешности, радости от малого. Это своего рода эпикурейство: вспомните посыл Эпикура — «довольствуйся малым».

Этот принцип прямо противостоит капиталистической логике, где довольствоваться малым нельзя: планка постоянно растет, ты должен желать большего, бесконечно раскрывать потенциал, становиться «лучшей версией себя». «Сказка о золотой рыбке» разгоняется до бесконечности: мы все время повышаем ставки, пока есть силы и энергия. А здесь человек счастлив тем, что имеет, и этого ему достаточно.

Акулиничев: То есть эпикурейство такого рода и есть забота о себе?

Соловьев: В таких моделях поведения человеку не нужно брать кредит, чтобы закрыть другой кредит, не нужно бесконечно карабкаться по карьерной лестнице, не нужно постоянно следить за дедлайнами и KPI. У него есть жизнь — и есть возможность ее проживать.

В этом и кроется проблема синдрома отложенной жизни: в гонке достижений человек все время реинвестирует свой человеческий капитал и не может присвоить себе то, что уже есть, как результат и достижение, и просто прожить этот момент. Он вынужден все время двигаться дальше, спешить, участвовать в конкуренции.

А тут человек будто бы «на обочине» этой «успешной» жизни. Но внезапно оказывается, что ему хорошо: он сидит, ест торт, рядом собаки, и он не страдает. Эта искренность подкупает: его действительно устраивает его жизнь. И резонанс вокруг таких историй показывает, что общество считывает в них что‑то важное.

Акулиничев: Надавлю на эту же кнопку: получается, возможна забота о себе не через простоту и простую жизнь?

Соловьев: Возможна, если такой образ жизни — осознанный выбор личности. Возьмем, к примеру, классического предпринимателя — не того, кем сейчас называют себя все подряд (блогеры, креаторы и пр.), а настоящего: это очень небольшой процент людей. У них предпринимательские способности, готовность к риску, особый склад характера — все это складывается в целостный выбор.

Акулиничев: Эдакое сочетание способностей, склонностей, отношения к риску и многого другого.

Соловьев: Да, именно. Такой выбор может быть столь же органичным, как у профессионального спортсмена: это нетривиальный путь, требующий дисциплины, усилий, множества качеств. Таков, к примеру, звезда прошедшего Чемпионата мира по футболу Эрлинг Холанн, человек-мем: но его поведению в жизни и соцсетях сразу видно, что он на своем месте, ему комфортно быть настолько на виду и жить такую активную жизнь.

Это как игра в глубоком смысле: он словно большой ребенок, которому мемное амплуа органично, его поддерживают, и он в нем естественен. Да, там жесткие тренировки, дисциплина, режим — со стороны может казаться, что «вообще не продохнуть». Но ему ок.

Понятно, что такой путь — далеко не для всех. Это результат сложного стечения обстоятельств: генетики, воспитания, окружения — все звезды сошлись. И в этом образе жизни забота о себе тоже существует: это своего рода суровый стоицизм, где человек собран, движется вперед, достигает — и при этом следит за здоровьем, питанием, режимом. Все это укладывается в его деятельность и стиль жизни. То же самое с блогерами, инфлюенсерами и другими людьми, которым действительно комфортно в этой роли.

Я же говорю скорее об «обычных» людях, которые не выбирали эту мясорубку перформативности, конкуренции и достигаторства, а оказались в ней вынужденно. Они тянут лямку, кто‑то в кредитах, кто‑то в вечной гонке, а им хотелось бы просто выбрать простую жизнь: нормальную работу, приемлемый доход, семью, базовые ценности — и жить в этой парадигме без чувства, что они упускают какие‑то грандиозные возможности.

Как понять, что для вас значит забота о себе?

Акулиничев: Какой вопрос можно задать себе, если чувствуешь себя «уставшим супергероем» и понимаешь, что где‑то недопозаботился о себе? Что спросить, чтобы нащупать, что тебе действительно нужно?

Соловьев: Универсальные «лайфхаки» всегда вызывают у меня внутреннее сопротивление: будто нужно на ходу придумать какое‑то быстрое решение. Во второй книге я подходил к этой теме скорее через ощущения, а не через готовые вопросы. Я сторонник эмоционально‑телесного контакта с собой.

Даже если человек тревожен, дезориентирован, выгорел, важны самые простые телесные вещи. Когда я переводил книгу Мелоди Битти, меня зацепила одна глава под названием «Основа заботы о себе». Она адресована людям из дисфункциональных семей, тем, кто борется с зависимостями, — но в ней были очень приземленные рекомендации: вовремя поесть, почистить зубы, прогуляться, подышать свежим воздухом.

В состоянии глобальной дезориентации важно не столько задать правильный вопрос, сколько дать себе возможность просто побыть и поддержать себя. Я бы сформулировал ключевой вопрос так: как перейти от насилия над собой, от жизни на пределе, к дружескому контакту с собой?

Наверняка вы найдете для нее слова поддержки, придумаете, чем помочь. Но с собой мы обращаемся гораздо жестче: можем требовать от себя «вставай, давай, дедлайн горит», хотя с другом так не поступим. Если перенести эту дружескую оптику на себя, многое меняется: вряд ли вы будете сознательно ложиться спать в два часа ночи, зная, что это снизит когнитивные способности и испортит жизнь. Вряд ли будете ради дедлайна накачиваться энергетиками и кофе в полночь.

Речь не о потакании токсичной жалости к себе, а о самосострадании и дружеском отношении. Я вижу в этом путеводную нить: как выстроить заботу о себе не как набор микроэпизодов («съел пироженку», «сходил к психологу», «устроил мини‑отпуск»), а как основу для принятия решений — в работе, в отношениях, во всем. Сначала — забота о себе, затем — обязательства.

Акулиничев: Звучит почти утопично. Насколько это вообще достижимо?

Соловьев: Давайте снова воспользуемся метафорой дружбы. Насколько реально поддерживать длительную дружескую связь? Это возможно, но требует усилий: оба друга должны осознанно уделять внимание отношениям, вспоминать друг о друге, встречаться, сохранять регулярность коммуникации.

Точно так же и контакт с собой — это не разовое достижение, которое потом «держится само». Это ежедневное возвращение к себе: ты затерялся в дедлайнах, суете, делах — и нужно снова к себе вернуться. Как с другом: «Ой, мы уже пару месяцев не виделись, я совсем закрутился… Давай обязательно встретимся, это важно». Два часа в воскресенье, без телефонов и суеты, просто чтобы укрепить связь.

По словам Бён-Чхоль Хана, в современных реалиях мы имеем дело с «нейрональным насилием» или самоэксплуатацией: в рыночной гонке человек находится в самозабвении и невольно укрепляет деструктивные модели поведения. И разрушение возможности просто проживать жизнь происходит незаметно.

Акулиничев: Мы словно не замечаем, как подтачиваем какой-то внутренний стержень.

Соловьев: Наши суждения, если говорить языком КПТ, во многом навеяны прошлым опытом.

Недавно мы с супругой были в гостях у одной пожилой женщины, у которой уже серьезные физические проблемы. Выходя оттуда, я с грустью сказал: «Как печально, что установки целой эпохи сформировали целое поколение людей, для которых норма — работать на износ». И теперь, когда человек осознает, что многое уже нельзя исправить — операцию не сделают из‑за возраста, так как накопились необратимые проблемы, — становится особенно горько.

Это результат цепочки решений и установок: «Сейчас не до профилактики, сейчас важнее другие приоритеты».

Так же и с психологическим здоровьем: никто не идет к психологу «просто так», ради самопознания или развития контакта с собой: «У меня все нормально, зачем?» Идут, когда уже «горит», когда выгорание или проблемы становятся невыносимыми. Это часть общей дегуманизации, поставленной на поток: уважение к себе, самосострадание, дружеское отношение к себе будто бы выведены за скобки. На первом месте — задачи, терпение, стремление, обязательства.

Смысл практик заботы о себе сильно девальвируется: о них говорят из каждого утюга, психологическая культура и терапия становятся все более массовыми, а количество людей с ментальными проблемами и выгоранием только растет. Получается, что‑то фундаментальное ускользает.

Суть моей третьей книги, в июле отданной на редактуру, как раз в том, чтобы вернуть заботу о себе на уровень базового принципа: она должна предшествовать любому решению, намерению и организации стиля жизни. Это звучит революционно, потому что противоречит привычной логике: «сначала задачи, потом — если останутся силы — забота о себе».

Акулиничев: Наверное, если бы такие примеры глубокой, неэпизодической заботы о себе массово появлялись в соцсетях или на улицах, мы бы чему‑то у них научились. Но их почти не видно — поэтому возникает ощущение, что забота о себе остается чем‑то спорадическим: «выгорел — сходил к психологу — выписали антидепрессанты — стало чуть легче — побежал дальше».

Я сам классический представитель медиа и, наверное, типичный российский мужчина: долгое время замечал свое выгорание только тогда, когда организм буквально «выключался» без видимых симптомов. Никаких вирусов, ничего — просто дедлайны довели до того, что тело сказало: «Я больше не могу». И тогда я «лечился» выходным днем, микроретритом, таблеткой — и снова бежал вперед.

Парадокс в том, что модель заботы о себе часто сводится к «я выгорел — пошел к специалисту — получил лечение — снова в бой». Это характерно для более молодого поколения. Поколение постарше нередко было готово работать до полного истощения — пока буквально не свалятся. Возможно, мы понемногу движемся к лучшему, но здесь я бы поставил наш разговор на паузу — на важной и очень широкой теме поколенческих различий. Постараемся с этой темы и начать наш следующий диалог.

Соловьев: Договорились. До встречи!