Диалоги о заботе. Разговор № 2. Что заставляет нас писать комменты, и где в этом забота о себе?

Как приватизация изменила наш взгляд на самих себя

Акулиничев: В прошлый раз мы остановились на теме, которая кажется мне важной и остроактуальной для постсоветского контекста, — это тема поколений и разница в подходе к заботе о себе между ними.

При всей схематичности «теории поколений» и условности межпоколенческих границ она интересна — пусть и скорее журналистам, упрощающим реальность, чем серьезным исследователям. Тем не менее в контексте заботы о себе теория поколений отражает существенные различия, которые хотелось бы обсудить. Чувствуете ли вы различия в подходе к заботе о себе между условными бумерами, поколением X, миллениалами и зумерами?

Соловьев: Предлагаю немного расширить рамку и посмотреть на более объективные культурно-исторические сдвиги, происходившие за последние 30–40 лет. Если взять пресловутые девяностые и тот разлом, который тогда случился, можно увидеть серьезные изменения.

Начнем с формулировки: что такое забота о себе в концепции советского человека, в перестроечные времена? О какой заботе о себе могла идти речь? Вспомним советский фильм «Доживем до понедельника». Там есть момент, когда молодая учительница заходит в учительскую, а суровый завуч или кто-то, блюдущий порядок, говорит: «А что это вы, милочки, отделяетесь от коллектива?» Учительница отвечает: «А я не отделяюсь». На что ей говорят: «Это правильно, не надо отделяться от коллектива».

Эта формула отражает суть: советский человек пребывал внутри коллектива, и его коллективная идентичность определяла все. У людей была частная жизнь, досуг, свои мероприятия, но довлеющая коллективная идентичность иначе организовывала их опыт и иным образом ставила вопросы.

Забота о себе в современном понимании — это индивидуалистический продукт западного мышления, который в советской парадигме был невозможен. Человек как отдельный субъект личного действия зачастую стигматизировался.

Возьмем историю Иосифа Бродского: судебный процесс, опала, репрессии — все это показывает, как общество относилось к стремлению творческой личности жить своей жизнью. Сегодня Бродский мог бы быть представителем креативной индустрии, творческим оригиналом, вести авторский блог и монетизировать его. Тогда же такой путь был категорически исключен.

Акулиничев: Что же фундаментально изменилось?

Соловьев: На мой взгляд, важен термин «приватизация». Один из незаметных, но основополагающих аспектов перемен — приватизация стресса (термин левого теоретика Марка Фишера). В эпоху капитализма человек все интерпретирует через себя: «со мной что-то не так», «я должен стать лучшей версией себя», «мне надо сходить к психологу», «мне надо разобраться со своими чувствами». Эта совокупность стереотипов начала формироваться именно в новых экономических и культурных условиях.

С появлением интернета, развитием социальных сетей возникли идеи личного бренда, персонального успеха, «лучших версий себя» и т. д. Эти нарративы начали циркулировать, и вместе с ними менялись поколения.

Чтобы осмысленно говорить о поколениях, нужно учитывать динамику культурных, технологических, экономических изменений: что происходило в девяностые, нулевые, десятые годы, какие тренды появлялись. Тогда получится более объемная картина. Иначе легко впасть в упрощения — например, критиковать зумеров за лень или склонность к выгоранию, не учитывая контекст.

Дело не в том, что зумеры заботятся о себе иначе или являются неженками. Просто дух времени для них иной, чем для предшествующих поколений. Для переходного поколения, выросшего в позднем СССР и перестройке, а затем попавшего в «лихие девяностые», выживание было главной задачей. Идея бережно относиться к себе в тех условиях выглядела бы абсурдно: нужно было хватать сумку и бежать торговать на рынок, чтобы купить самое необходимое.

Поколенческие различия — лишь часть большого культурно-исторического процесса, связанного с переходом к рыночной экономике и «приватизацией» многих аспектов жизни. Забота о себе как позиция для постсоветского человека начала формироваться лишь к концу 1990-х гг.: тогда стали появляться первые ростки осознания себя как отдельного субъекта, интерес к психотерапии, духовным практикам и т. д.

Акулиничев: Как человек, представляющий скорее психотерапевтическую сторону дискуссии, хочу добавить семейный аспект. Да, есть большие социальные процессы, влияющие на поколения. Но есть и семейная история, которая, будучи производной от этих процессов, имеет свою специфику.

Мы видим общую проблему в поколениях людей от 20 до 50 лет, воспитанных послевоенными поколениями: забота о себе как ценность в них не привита, она делегирована государству. Идея такова: я хорошо потрудился, и государство обеспечит мне отдых — например, путевку в санаторий, где я поправлю здоровье.

На сломе эпох, в 1990-е гг., люди моего и вашего поколения столкнулись с отсутствием практик самостоятельной заботы о себе. Более того, попытки позаботиться о себе обесценивались. Один из самых распространенных месседжей, транслировавшихся детям девяностых (особенно девочкам), звучал так: «Ты сидишь, ленишься, нечего отдыхать — помоги по дому».

Этот паттерн делегированной ответственности за свою жизнь имеет последствия: старшие поколения расплачиваются физическим здоровьем, младшие — психическим и психологическим. Как вы видите эту ситуацию с точки зрения отдельной семьи?

Соловьев: Понимаю ваш посыл. Но, говоря о микропрактиках внутри семьи, невозможно игнорировать то, что происходит в обществе в целом.

В советском проекте государственный патернализм был настолько поглощающим, что у человека фактически блокировалась инициатива. Жизнь среднестатистического советского человека была в значительной степени расписана государством:

• распределение после школы,

• место работы после института,

• предоставление жилья (например, комнаты в общежитии),

• социальные гарантии (путевки в санатории, оплачиваемые больничные и т. д.).

Сегодня ситуация иная. Человек на фрилансе сам решает, сколько работать, сколько отдыхать, как распоряжаться деньгами, что откладывать и откладывать ли вообще. У него нет институции, которая бы его подстраховала. С одной стороны — свобода выбора, с другой — полная ответственность. Это и есть логика «самоприватизации» стресса.

Люди, чье взросление и зрелость пришлись на поздний советский период, жили под опекой «Большого брата» — государства. Они не привыкли к избыточному экзистенциальному выбору и проявлению инициативы, которые теперь необходимы просто для выживания в мире, где все нужно решать самому: где взять деньги, куда устроиться на работу, где учиться, где жить.

Это создает ценностный и идеологический конфликт: старые паттерны больше не работают, а новые навыки самостоятельного принятия решений не сформированы. Отсюда и непонимание между поколениями: молодые люди ходят к психотерапевту, чтобы разобраться с семейными травмами, а их родители считают это ненужной тратой денег: «Мы как-то жили без этого, и все было нормально».

В позднем СССР и в 1990-е гг. главной задачей было выживание: дефицит, талоны, необходимость чисто вот биологически существовать. Психотерапия тогда была неактуальна. Когда базовые проблемы закрылись, люди обнаружили, что есть и другая жизнь. Соцсети стали показывать разные стили жизни, примеры того, как может быть иначе — в том числе как выглядит старение на Западе.

Акулиничев: О да, итальянские деды и бабушки не могут не вдохновлять.

Соловьев: Раньше «железный занавес» не только ограждал от «злого Запада», но и лишал возможности сравнения: все жили примерно одинаково, не с чем было сопоставлять свой опыт. С появлением соцсетей и других цифровых платформ люди увидели, что жизнь может быть совершенно другой: например, немецкие пенсионеры путешествуют на яхтах, а не сидят дома, покупая на последние деньги лекарства.

Эта новая информация требует осмысления. Человек сталкивается с необходимостью рефлексии, но у него нет готовых референсов — ни сзади, ни впереди. Эпоха заботы о себе и самопомощи началась лишь в последние десятилетия. Для человека, который прошел путь от колхозника или заводского рабочего до предпринимателя девяностых, вопрос «Как я хочу жить?» стал экстраординарным и вызывающим тревогу.

Французский философ Мишель де Серто говорил об «изобретении повседневности». В постсоветском контексте людям приходится буквально изобретать новый опыт повседневной жизни, включая формы заботы о себе — будь то психотерапия, духовные практики или что-то еще. Первые два десятилетия XXI века — это время, когда постсоветский человек впервые пытается осознать свои экзистенциальные границы, задать себе вопросы: «Хочу ли я жить так? Может быть, я хочу по-другому?»

При этом информация черпается стихийно — из TikTok, от поп-психологов и из других источников. Люди пытаются скроить новую идентичность на свой страх и риск. Это экстраординарная ситуация, порождающая проблемы и трудности — в том числе в конфликте поколений и поиске новых стратегий идентификации.

Правда ли, что вся современная музыка — дрянь?

Акулиничев: Любая экстраординарная ситуация в историческом смысле относительно краткосрочна. На каком-то этапе необходимость задавать себе экзистенциальные вопросы сойдет на нет, и сформируются новые практики. Попробуем заглянуть в будущее: как вы видите завершение этой необычной ситуации?

Соловьев: Историческое время в XX веке на Западе и в рамках советского проекта протекало по-разному. Да, обе стороны прошли через мировые войны и адаптацию, но делали это совершенно разными способами.

На Западе индивидуалистическая и либеральная парадигма формировалась последовательно. К нам она пришла внезапно, в виде готовых результатов — в девяностые годы. В то время как на Западе с 1980‑х гг. поэтапно формировалась фигура предпринимателя самого себя, конкурирующего и раскрывающего свой потенциал в проекте саморазвития, у нас это появилось как «доктрина шока» (термин западных исследователей).

У советского колхозника не было опыта частной собственности и работы на земле, который у немецкого фермера накапливался веками. Когда человеку предложили стать предпринимателем и купить ферму, это был совершенно новый и экстраординарный опыт.

Сначала люди ворвались в идеологию «успешного успеха» и личных достижений на волне рыночного подъема. Сейчас эта доктрина общества достижений догорает — и на Западе, и у нас. Этому способствует фоновый мультикризис 2020-х гг.

Мне кажется, что усталость от общества достижений и избыточного целеполагания приводит к интересу к более спокойной жизни — в режиме резильентности, с фокусом на базовых, простых вещах. Это не просто локальный тренд, а, вероятно, более широкое направление.

Наблюдается тенденция к нишеванию: возникает множество нишевых стилей жизни, вокруг которых формируются стратегии идентификации и ценности. Кто-то хочет жить в деревне, в анархистской общине, кто-то — организовать творческое пространство. Например, энтузиасты в какой-нибудь деревне под Нижним Новгородом могут превратить ее в международный культурный центр с выставками керамики и театральными постановками.

Эти стили жизни подчинены энтузиазму и ценностям. Интересно проследить эволюцию когнитивно-поведенческой терапии: от подхода Аарона Бека, который делал акцент на «мужественном движении вперед» и развитии «человека-проекта», к современным направлениям — терапии принятия ответственности (ACT) или терапии, основанной на сострадании (CFT). Они фокусируются на бережном поиске личных ценностей, спокойном обустройстве в них, принятии своих границ и ограниченности ресурсов.

Маятник качается от оголтелого нарциссического индивидуализма к пониманию ценности семьи, дружбы, качественных отношений. Счастливая жизнь невозможна без этого. Сейчас наблюдается движение в сторону сообществ — нишевых, основанных на ценностных ориентирах.

В ближайшие десятилетия эта тема станет не просто трендом, а основным направлением для психологических практик и литературы по самопомощи. Гипериндивидуалистическая идеология «сам себе помогай, сам себя достигай» исчерпала себя. Вероятность «выиграть в игре на выживание» в такой парадигме невелика.

Мы видим множество блогов в эстетике cottage core, людей, уезжающих в деревню, желающих заниматься фермерством, отключать соцсети и копаться в огороде. Любые переходы бывают резкими, но со временем найдется середина.

Книга Бён-Чхоль Хана «Общество усталости» подчеркивает, что усталость — это не просто выгорание, а глубокое утомление от постоянной гонки. Человек хочет жить проще, без надрыва, осознавая иллюзорность и ложность избыточных стремлений. В условиях бесконечных кризисов ценность приобретают простые человеческие вещи: безопасность, семья, нематериальные ценности, наполняющие жизнь смыслом.

Я наблюдаю эти тенденции по западным блогам и текстам — они обычно начинаются там раньше, а потом распространяются дальше как альтернатива изматывающему капитализму.

Акулиничев: В ваших словах я вижу изрядную долю оптимизма. Для меня это звучит как почти утопический сценарий: мы собираемся в комьюнити, живем простую жизнь, все тотально оттерапевтированы. Честно, я хочу в этот мир. Но у меня есть большой страх, связанный с двумя факторами.

С одной стороны, я вижу огромный ресентимент по поводу того, как было «прекрасно» раньше: не нужно было думать, как позаботиться о себе, в какой парадигме жить — за тебя все решало государство или общество. Отсюда ностальгические паттерны, связанные не только с советским прошлым, но и с каким-то вымышленным «дивным миром» прошлого.

С другой стороны, возникает гигантский соблазн для любого государства с мыслящими людьми во главе предложить уставшему обществу решение: делегируйте заботу о себе государству, оно знает, как вам жить, как избежать гонки за зарплатами и выгорания. Например, предложить распределенную зарплату — все будут получать одинаково.

Мне страшно от этой перспективы, потому что я вижу вакуум, в который может прийти некое «суперэго», диктующее, как распорядиться нашей жизнью.

Соловьев: Это тоска по Большому Другому, верно. Прошлое часто романтизируется: каждому нравится музыка его подростковых лет, и многие считают, что «в наше время была настоящая музыка, а сейчас слушают всякую дрянь». Это классическое сетование людей старше сорока.

На психоаналитическом уровне это регрессия в инфантильную стадию: желание вернуться «под крыло», в теплое, защищенное место. Человек неуверен в своем настоящем, способы идентификации размыты. Мужчине непонятно, как быть мужчиной, если он не может зарабатывать большие деньги — ему не на чем строить идентичность, кроме как на ультраправых нарративах. Если это ему не подходит, он вообще не понимает, что с собой делать.

Это бремя свободы — тяжелая ноша. Социолог Зигмунт Бауман приводил пример из неканонической версии «Одиссеи»: матросы превратились в свиней, и волшебница дала Одиссею чудо-травы, чтобы вернуть им человеческий облик. Одиссей натер травой одного из матросов, и тот, превратившись в человека, стал проклинать героя: «Я был свиньей, у меня было все замечательно: я бегал, валялся в грязи, ел траву. Теперь ты вернул мне бремя экзистенциального выбора — мне придется что-то решать, сомневаться, страдать».

Многие люди хотят ходить на психотерапию пожизненно не для трансформации, а чтобы раз в неделю иметь безопасное пространство, где можно поделиться чувствами, получить поддержку и принятие. Им не нужны фрустрация, взросление, развитие личной ответственности — этого «бремени» хватает в вынужденно взрослой жизни.

Психоаналитик Мария Рита Кель в книге «Время и собака: социальная природа депрессии» связывает фаталистическое восприятие с депрессивным состоянием общества. С одной стороны, можно увидеть перспективы: если прожить фрустрацию и разочарование, можно найти свой стиль жизни и выработать жизненную стратегию. Но это требует когнитивных усилий, на которые часто нет ресурса.

Чаще усталость проявляется как негативная пластичность: замкнутость, жизнь по привычке, нежелание двигаться к новому, расширять социальные контакты. Это порочный круг.

Как быть в этой ситуации? Я не супероптимист, но вижу возможные сценарии «выкарабкивания». Однако не каждый готов годами ходить на терапию. Есть риск рационализации невроза: человек ходит к психотерапевту не для изменений, а чтобы успокоиться, «упаковаться» в невротическом альянсе с терапевтом. Неопытный специалист может принимать это за терапию, хотя она не имеет отношения к настоящей трансформации.

Как сказал Ги Дебор, общество спектаклей производит иллюзии и потребителей иллюзий. Задача — отказаться от очарованности, волшебства, иллюзий в соцсетях (будь то правые идеи, обещания чудо-курсов и т. д.) и обрести трезвомыслие: не очаровываться и при этом выдерживать реальность. Это главная терапевтическая задача — выдерживать реальность, которая напоминает почти психотического пациента, контейнирующего в тебя сложные аффекты.

Я один такой страдаю, а все чиллят на Мальдивах?

Акулиничев: Да, я оставляю человека наедине с этими аффектами — крутись как хочешь. Думскроллинг продолжается, пока хватает сил и терпения, в попытках понять эту реальность.

За час до нашего созвона все мои рабочие чаты «взорвались»: люди спрашивали друг у друга, что будет после того, как Павла Дурова* признали террористом и экстремистом (я редактирую собственное интервью сейчас и не знаю, нужно ли в такой ситуации поставить пометку на имени Павла Дурова*, на всякий случай ставлю — прим. главреда). Опасны ли действия в Telegram, можно ли пользоваться Telegram Premium и т. д. Уже появились шутки и мемы на эту тему.

Это важный симптом: ни у кого нет готового рецепта действий в стрессовой ситуации. Даже в локальной стрессовой ситуации (как эта) люди не знают, что делать. Возникает задача: как реагировать на то, что владелец крупнейшего мессенджера теперь считается террористом? Ответа нет.

Но люди начинают предпринимать коллективные действия — пусть и хаотичные: расспрашивают друг друга в поисках авторитета или того, кто знает, что делать.

Как вы, с позиции философа, наблюдаете последние годы: эти бесконечные стрессы и испытания разобщают нас или помогают создавать микросоциумы, которые будут справляться с бедой?

Соловьев: Есть тактики сопротивления коллективной тревоге, поводов для которой каждый день множество. Люди переписываются друг с другом, стремятся обрести хотя бы микроситуативную сплоченность вокруг какой-то темы. В этом есть терапевтический эффект — снятие уникальности проблемы.

В сообществах самопомощи эта история разворачивается прямо на глазах. Важно обнаружить, что ты не одинок в своих переживаниях: не ты один страдаешь, пока все остальные отдыхают на Мальдивах. Все взбудоражены, все могут поделиться чувствами — пусть хаотично и спонтанно, но это уже коллективное действие.

Долгое время рыночная идеология разрушала коллективные формы поддержки — например, профсоюзное движение. Ее цель (в истоках неолиберализма) — создать атомизированного индивида, занятого исключительно проектом саморазвития: «сам себя развивай, сам себя делай».

Но интернет демонстрирует другое поведение: люди интересуются, делятся информацией, проявляют спонтанную солидарность. Особенно это заметно в мигрантских сообществах: человек обращается за помощью, и множество людей бескорыстно делятся опытом, дают рекомендации, направляют к нужным ресурсам.

Взаимопомощь, солидарность, готовность кооперироваться вокруг трудностей — это хорошо, потому что идентичность человека традиционно выстраивалась коллективно: через религиозное, политическое, национальное сообщество. Сейчас старые формы идентичности рухнули, и человек пытается сконструировать себя из того, что под руку попадется: кто-то читает Карнеги, кто-то раскладывает карты Таро с помощью ChatGPT. Это рандомный процесс, и я никого не сужу — понимаю, что в условиях быстрой динамики изменений непонятно, что сработает.

Мы живем в эпоху перманентного мультикризиса (термин западных исследователей): это не кризис одной сферы, а одновременные потрясения в разных областях. Главная беда хронического стресса — социальная изоляция: человек с большей вероятностью замкнется в себе, будет компульсивно скроллить контент, но не пойдет за поддержкой, не обратится в сообщество взаимопомощи.

Для людей из дисфункциональных семей навык обращения за поддержкой особенно сложен — парадигма «не говори, не чувствуй, не доверяй» глубоко укоренена. Люди, выросшие в девяностые в таких семьях (ставших дисфункциональными во многом из-за глобальных кризисов), сталкиваются с особыми трудностями.

Где-то паника нарастает из-за бесконечного слива аффектов друг на друга, где-то, наоборот, угасает, потому что люди пытаются найти конструктивные решения и коллективно обсудить проблемы, привлекая экспертов. Это стихийный процесс, но в нем есть надежда.

Акулиничев: Правильно ли я вас слышу? В ситуации внешнего информационного стресса, от обилия триггерящей информации, одним из возможных путей заботы о себе может быть коллективное переживание этого опыта. Например, пойти обсудить происходящее в чате. Если меня триггерит очередное экономическое или политическое событие, я иду его обсуждать. Верно?

Соловьев: Да, но к этому стоит добавить культуру, сформированную, например, в двенадцатишаговых программах. Как бы к ним ни относились с точки зрения эффективности в работе с зависимостями и созависимостями, в них есть ценная составляющая, которая могла бы проникнуть в любые сообщества, где люди что-то обсуждают.

Это культура экологичного общения: понимание, что все люди равны в своих страданиях, уважение друг к другу, готовность не только «сливать» свои эмоции, но и слышать других. Важно сначала немного помочь себе, прийти в себя, а потом начинать коммуникацию. Не все владеют этими навыками, даже если ходят к психотерапевтам и разбираются в своем внутреннем мире.

Мы знаем, что не все чаты терапевтичны: чаты ТСЖ или родительские чаты в школах часто становятся источником энергетического вампиризма, там человек может терять психическое здоровье. Поэтому важен не сам факт коммуникации, а качество взаимодействия, готовность людей понимать и уважать друг друга.

Необходима психологическая культура коммуникации на бытовом уровне. Учитывая перманентный стресс, нужны не просто чаты, а организованные группы самопомощи, где люди могли бы «переваривать» свой опыт, делиться трагедиями и проживать их. Например, для продавцов на Wildberries или других уязвимых групп такие пространства особенно актуальны.

Финансовые вопросы, безусловно, важны, но психологические не менее актуальны.

Акулиничев: Мы приходим к идее, которая существует уже сто лет: в мире, где каждый — предприятие самого себя, нам нужны профсоюзы для сотрудников этого «предприятия».

Соловьев: Да, можно назвать это профсоюзами, а можно — культурой сообществ взаимопомощи. Чем больше таких сообществ будет, тем шире будет распространяться эта культура.

Раньше были сообщества анонимных алкоголиков и наркоманов — люди с тяжелыми зависимостями пытались справляться с проблемами. Потом появились анонимные группы для людей с перееданием, депрессией, недозарабатыванием и т. д. Кто-то может считать это странным, но я вижу в этом ценность: опыт коммуникации и поддержки сейчас — самая важная вещь.

Нужно иметь возможность выйти из дисфункциональной изоляции, где действует принцип «не говори, не чувствуй, не доверяй». Важно научиться доверять, делиться, проживать опыт вместе, но не потребительски («ты мне должен»), а ценя пространство, где опыт коллективно осмысляется, а поддержка дается людьми, разделяющими этот опыт.

Будь то проживание горя, утраты или других сложных состояний — опыт солидарности и кооперации категорически необходим. Это выход из ловушки рыночного достигаторства, доминировавшего последние десятилетия. Нужно глубоко разочароваться в этой парадигме и идти в опыт, где можно что-то прожить.

Нельзя форсированно сказать: «Хватит ныть, давайте действовать» — это возвращает в ловушку вынужденного героизма или советского комсомольского энтузиазма («пятилетку за три года»). Человеку нужно прожить свой опыт: если он в состоянии утраты близкого, ему необходимо время и силы для работы горя. Пока этот опыт не прожит, человек не сможет делать ничего другого.

Перманентный кризис ежедневно генерирует утраты — не только в виде смерти близких или материальных потерь, но и в более широком смысле.

Акулиничев: Кажется, что количество коммуникаций, в том числе в интернете, настолько велико, что появление еще одного чата (например, «анонимные селлеры Wildberries») может быть утомительным. Ресурсов на все не хватает: нужно распределить задачи с поставщиками, успокоить маму, которая переживает, и т. д.

Но у меня есть удивительный пример. На сайте Psychologes.ru есть статья пяти-шестилетней давности «17 фактов о самоубийствах». В ней перечислены ключевые моменты, связанные с причинами суицидов (в рамках российского законодательства). После подключения комментариев под статьей стали появляться сообщения — сейчас их более 260.

Формат комментариев такой. Кто-то пишет: «Я думаю о том, чтобы покончить с собой. У меня такие-то обстоятельства, мне плохо». Под этим комментарием всегда появляется ответ от другого анонима: «Держись, у меня тоже так было, но я все еще здесь и пишу».

На нашем сайте нет авторизации, люди не получают уведомлений о новых сообщениях и не гарантировано, что кто-то им ответит. Это буквально возглас в пустоту. Тем не менее люди подключаются к этой коммуникации, видя локальную зону, где можно об этом говорить.

Это как раз та лакуна, о которой вы говорили: не хватает направленных комьюнити, где можно безопасно обсуждать сложные темы.

Соловьев: Это напоминает мне мысль одного спикера о чтении. С одной стороны, чтение в тренде: много книжных клубов, все начинают читать. С другой — все говорят, что никто ничего не читает, зумеры сидят в телефонах, и статистика это подтверждает.

Спикер сказал: «Проблема не в том, что мы мало читаем, а в том, что мы читаем слишком много. Мы постоянно что-то читаем с экрана: сообщения, вывески, уведомления. Это вынужденное чтение, потребление информации, которое нас утомляет. У нас интоксикация, похожая на булимию: человек переедает и не может остановиться».

То же самое с коммуникациями: их много, но это не настоящая коммуникация, а поверхностное соприкосновение — «привет, пока», обмен информацией на уровне смолтоков. Даже с близкими людьми общение часто бывает формальным.

То, о чем мы говорим, — это спонтанно возникающие очаги теплого общения, энергетика зарождающегося сообщества, объединенного общим горем, солидарностью, важной экзистенциальной темой. Именно они обнаруживают дефицит настоящей экзистенциальной коммуникации (в терминологии Ясперса) — глубокого общения о чем-то важном.

Есть множество инфлюенсеров, сообществ, блогов на разные темы, но мест, где человека примут, поддержат, где будет настоящее участие, солидарность и кооперация, — остро не хватает. Эпидемия одиночества и социальной изоляции нарастает, и это печально.

Просвет возможен только в обретении таких пространств. Например, группа людей взяла в аренду или купила бывшую фабрику в Армении, чтобы сделать из нее культурный центр. К ним приезжает множество волонтеров из разных стран — просто хотят участвовать, вкладывать свои силы и средства, преодолевать расстояния, чтобы быть частью этого.

Люди готовы носить блоки, участвовать в строительных работах — не ради коммерческой выгоды или нетворкинга, а из энтузиазма. В этом считывается особый вайб, и люди готовы инвестировать в это свое время, деньги, усилия.

При этом помогающие специалисты сейчас в основном сосредоточены на личном бренде, поиске клиентов и других задачах, а не на глубокой включенности в такие вопросы. Я их понимаю, но просто констатирую факт.

Акулиничев: Здесь как будто рождается пространство для философии — для поиска форм коммуникации, которые не были бы очередной гонкой за результатами и достижениями.

Соловьев: Мне понравилась мысль одной философа, сторонницы критической теории: люди часто сводят критику к поверхностной негативной реакции — кто-то что-то критикует, и все.

Но это вульгарная трактовка. Нужно вспомнить греческие корни слова «критика» — они связаны со словом «кризис». Хорошая метафора — критическое состояние больного: врач говорит, что пациент в кризисе, и нужно осмыслить ситуацию, чтобы принять неординарные решения.

Это отличная аналогия для современного общества: все говорят о кризисах, наблюдают их, переживают, но не имеют инструментов, чтобы описать, что происходит глобально и локально, и как с этим быть. Каждый новый кризис не похож на предыдущий, мы не знаем, чего ждать завтра, и как учиться жить в условиях неопределенности.

Французский философ Бернар Стиглер говорил об утратах в современном обществе, среди которых — утрата умения жить. В культуре потребления человек постепенно теряет это умение, потому что все заменено сервисами, доставками, чат‑ботами, готовыми решениями. Незаметно мы попадаем в ловушку, где все меньше понимаем, как жить самостоятельно.

Акулиничев: Отличная точка, чтобы сделать паузу. Начнем через неделю с утраты умения жить?

Соловьев: Давайте попробуем.