Диалоги о теле. Разговор № 4. Как тревога подтачивает нас и что с этим делать

Тревога, панические атаки и кризис эмпатии

Акулиничев: Екатерина, я обещал, что сегодня мы поговорим про психосоматику, и, наверное, это свое обещание сдержу — в отличие от ряда прошлых. Мне хотелось бы зацепиться за крючок из прошлого разговора — про тревогу. Как тревога и психосоматика связаны и в какой момент нам стоит задуматься, что пора к психиатру за антидепрессантами?

Тур: Давайте начнем с определения: психосоматика — это направление медицины, которое изучает, как эмоции человека влияют на его физическое здоровье. Если расширим через призму современных тенденций, то увидим, что по сути психосоматика — это нейробиологическая история тела. Человек в своей жизни пережил определенный опыт и чему-то внутри этого опыта научился. Кто-то учится красиво рисовать, а кто-то — постоянно тревожиться.

Хочу еще упомянуть феномен, который сегодня проявляется как эмпатический дистресс. По сути, это более-менее научная попытка определить патологическую эмпатию. В поп-психологии это широко распространено, а в научном сегменте маловато. За последние два года выявили понятие эмпатического дистресса — когда после общения с людьми человек чувствует истощение, усталость и длительно напряженно реагирует на обыкновенные слова и ситуации.

В целом уже 100 лет тревога имеет научное обоснование как реальный фактор риска психосоматоза. Если вспомнить историю, наша отечественная школа физиологов — Павлов, Бехтерев, Боткин, Сеченов — это школа по изучению невризма.

Если провести параллель со школой учеников Зигмунда Фрейда, то он выпустил психосоматологов — врачей, психотерапевтов и психиатров, основавших другое важное течение. Лидером выступает Франц Александер, который плюс-минус параллельно с нашими учеными изучал понятие вегетативного невроза. Он очень красиво описал вегетативный криз — это наши панические атаки, если назвать их научным языком.

При этом унифицировать опыт человека очень сложно: это все статистика, математические расчеты, но не обращение к конкретной личности. Есть группа лиц, которые пережили определенный стресс, и этот стресс вызвал у разных людей разные симптомы. У кого-то головные боли напряжения, у кого-то кишечные расстройства — функциональных дисфункций кишечника очень много. У кого-то панические атаки. Мы только начинаем классифицировать и наблюдать.

Понятие специфичности пока до сих пор ограничено и должно оставаться ограниченным. Мы не можем ввести железное правило, что рак — это обида. Как только введем — совершим преступление. Человек, который узнал про страшный диагноз и находится в отчаянии, пойдет заниматься самокопанием, которое ему сейчас вообще не нужно. Плюс разные ложные убеждения в психосоматике портят репутацию направления и подстегивают маркетинг.

Когда речь идет о психике, а не о теле

Акулиничев: Так все-таки, в какой момент я, если у меня обострился гастрит и болит живот, должен понять, что мне уже не к гастроэнтерологу, а скорее к психиатру?

Тур: У нас всегда трехуровневый подход. Сначала обращаемся к врачу, соблюдаем все рекомендации: питание, режим дня, лечение — строго, не пропускаем препараты. Это, кстати, наш телесный интеллект, мы его таким образом развиваем и поддерживаем во время лечения.

Потом смотрим: вы прошли полностью курс, соблюдаете питание, начинаем наблюдать — вдруг обострение происходит не от вредного продукта, а от какого-то переживания или ситуации. Для психосоматозов характерна цикличность: когда происходит воздействие специфичного триггера, возникает неспецифичный симптом. Неспецифичный для широкого круга лиц, но специфичный для вас.

Нас должно интересовать то, что психосоматику можно качественно изучать только на уровне одного человека. Что у него конкретно происходит, как он реагирует, где поднимается тревога. Поймали этот момент — идем за качественной психологической и психотерапевтической помощью.

Ни психолог, ни психотерапевт не имеют права брать на себя ответственность сказать: «Это у тебя по такой-то психологической причине, иди делай что-нибудь, чтобы прошло». Увы, зачастую сейчас принято, что начинается примитивная трактовка симптомов.

Психолог работает с чувствами, переживаниями, рефлексией. Человек начинает рассказывать, и задача психолога и психотерапевта — задавать правильные вопросы. Вся психотерапия — это искусство правильных вопросов. Мы ничего не приносим на консультации, не говорим, что думаем. Наше эго должно быть смиренно.

Если ситуация выходит на более глубокий уровень, где может требоваться медикаментозная поддержка, антидепрессанты — мы спокойно принимаем эти препараты, не боимся, потому что это помощь телу. Тут требуется психотерапевт.

Психотерапевт в разрезе психосоматозов может углубляться на уровень установок. Стараемся искать метаустановку — ключевую, которая приводит к запуску реакции на триггер. Для этого требуется аутообразование: человек уже понял свои чувства, начал разбираться с наблюдением, попробовал ауторегуляцию. Потом уже работа с установками. Это уровень нарабатывается, скажу честно, годами. Мы идем и наблюдаем за своим поведенческим паттерном.

Третий уровень я хочу презентовать как менеджмент. Человек, сталкивающийся с психосоматозами, должен стать менеджером своего здоровья. Почему? Потому что впускать себе в голову специалистов бывает очень опасно. У нас низкий уровень ментального иммунитета — особенно в период болезни, когда внушаемость повышена и восприимчивость высокая. Мы можем легко поверить в ложную трактовку симптома.

Когда я говорю, что не нужно никому верить, многие пугаются: как так? Нас учили с детства, что мир значимый. Вышли взрослыми — верим, что есть кто-то, кто знает. Из соцсети громкая реклама специалиста по психосоматике говорит разный бред, а мы думаем: «О, он знает, он про меня знает». И доверяем весь свой опыт тому, кто просто продает.

Поэтому я начала с громкого слова «преступление». Специалисты не имеют права брать на себя такое. Человеку сложно понять, что для работы со своим телом нужно научиться его слышать. Это не первый этап — первый этап наблюдение. Понаблюдать за собой: как сидим, как говорим, как воду пьем. Быстро, залпом проглатываем так, что больно становится, или иначе как.

Потом идем потихонечку от эмоций в чувства. С эмоциями попроще, с чувствами сложнее — они смешанные всегда. И при этом надо продолжать жить активную жизнь. Свои изменения надо контролировать: ты меняешься и меняешь ту реальность, в которой находишься. Готовы ли близкие к новой реальности?

Наша задача — понять, как я реагирую сейчас, почему эта реакция вызывает напряжение. В конце концов мы приходим к тому, что же было подавлено.

Акулиничев: То есть это все вы называете менеджментом своего тела?

Тур: Не только, еще регулярные чекапы у врача раз в год. Есть списки для мужчин, списки для женщин. Например, после 40 лет каждые пять лет нужна фиброколоноскопия и мужчинам, и женщинам. Это еще обращение к психологам, если требуется, лучше к одному, чтобы был стабильный специалист. Поддержка у психотерапевта, если нужно. Дальше — уход за собой в широком смысле.

Менеджмент довольно масштабная вещь, но начинаем, пожалуй, стандартно: определяем, что нас беспокоит и что мы готовы сделать, чтобы себе помочь.

«Все подавленное станет телом»

Акулиничев: Возвращаясь к теме тревоги — по вашим наблюдениям, какие источники тревоги являются типовыми для психосоматозов? Переживания в личной жизни, карьерный страх, политические страхи? Есть ли у вас какой-то срез?

Тур: Те, кто приходят ко мне, — это взрослые люди с высоким уровнем тревоги. Первая, самая распространенная тревога — ожидание грядущей катастрофы без разрядки. Люди ждут, что произойдет нечто ужасное, и находятся в перманентном возбуждении и перенапряжении. Когда начинаем разговаривать о периоде начала этого напряжения, очень сложно ответить — так было всегда. Страшно, что что-то необратимое произойдет, и человек ждет.

При этом мы знаем, что много всего в мире произошло за последние годы. Однако даже эти события несоизмеримы с тем кошмаром, который вот-вот случится в представлении тревожного человека. Постепенно 90% действий, которые человек совершает в течение дня, окружены этим напряжением. В результате накапливается напряжение в теле, и рано или поздно оно во что-то разливается.

Второй распространенный тип тревоги — безумный страх того, что повторится детство. Отличие в том, что в первом случае катастрофа не определена и у человека нет критериев, а вот детство — оно очень конкретное. Человек от него убегает, но привязан некой цепью, которую не разорвать.

Эта цепь направляет на людей, похожих на тех, кто был в детстве — начальников, ситуации воспроизводятся. Если в первом случае бегство от чего-то большого, то во втором — невозможность убежать.

И здесь мы видим свою телесную историю. Одно дело, когда бежишь и за тобой страшный монстр или саблезубый тигр — как в метафорах тревоги. Другой телесный образ — тянешь цепь, которая никак не лопнет, очень тяжело. Где-то здесь головные боли, напряжение, поражение суставов. Зажатая диафрагма. Часто встречается перманентный спазм межреберных мышц, из-за чего смещается вертикальная ось тела кпереди, функциональный спазм диафрагмы, постепенно нарушается дыхание.

Оно становится поверхностным, человек не может сделать полный вдох и глубокий выдох. Ты не можешь надышаться. А учитывая, что в квартирах стоят пластиковые окна, которые накапливают CO₂ в помещении, возникает картина постоянного хронического отравления. Тоже момент, который нужно учитывать и наблюдать.

Истоки стыда и тревоги

Акулиничев: Хочется остановиться на теме детства. С тревогой по поводу неопределенного грядущего все более-менее понятно. Даже если оставить за скобками крупные события, всегда нормально бояться тяжелого заболевания или того, что с близкими что-то случится. Этот тип тревоги до известной степени социально приемлем.

А вот тревога, связанная с тем, чтобы не дай бог не повторилось детство, находится в зоне того самого пристыжения, о котором мы говорили две недели назад. Детство — это же счастливый период, говорят все вокруг! Посмотрите на мультики, на кино, на котором мы росли: дети сплошь сияют от счастья. Поп-культура твердит, что детство — сплошные розовые пони, а вот реальность то и дело свидетельствует иное. Насколько распространено «некартиночное» детство без розовых пони?

Тур: Надо посмотреть статистику по России. Не уверена, что у нас проводятся эпидемиологические исследования по травмам по всей стране. А вот за рубежом цифры волнуют. Я сама много лет занимаюсь травмирующим детским опытом. Если смотреть масштабно, сколько ко мне приходит людей, сколько работают непрерывно в этих вопросах, мне становится немножко страшно.

Количество могу оценить косвенно — выходит, допустим, статья с разбором конкретного типа повреждения, и у нас к ней тысячи комментариев, от мужчин и женщин. Сейчас время перелома накопленного опыта: взрослые люди начинают говорить. За женщинами идут мужчины, и у них тоже страшная история.

На днях у меня вышел материал про психосоматозы — раз в неделю такая рубрика «Срез недели»: что рассказывают новые подписчики. Это статья о небезопасном доме и его последствиях для будущего ребенка. На первом месте — головные боли напряжения; на втором — сутулость, зажатость диафрагмы; на третьем — нарушения работы кишечника и желудка. Затем суставы. На пятом — щитовидная железа.

Щитовидная железа, кстати, оказывается под колоссальным влиянием тревоги и стресса, и это имеет крепкую научную базу: гипертиреоз и гипотиреоз могут возникать из-за смещения активности гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси.

Влияние исходит от нейронов. Психика влияет на тело — с этим фактом уже не спорим, не доказываем. Лет пять назад приходилось аргументировать, потому что было неочевидно. Большое влияние оказало веяние разделения, когда отделили мозг и тело, душу и тело. Сейчас мы соединяемся обратно потихонечку.

Распространенность надо изучить — можем спросить у читателей Psychologies.

Акулиничев: Житейский опыт все же говорит, что существуют люди, которые не производят впечатления травмированных и не страдают от психосоматозов, хотя детство их было, мягко говоря, не сахар. У Мартина Селигмана это называлось «жизнестойкость». Какие черты помогают людям справляться с тревогой или детским травматическим опытом лучше и не уводить в тело?

Тур: По моим наблюдениям, для того чтобы справиться с гнетущей травмой или сильным стрессом, ребенку необходим всего один поддерживающий взрослый. Одного достаточно, причем это может быть даже не мама или папа, это может быть человек не из семьи. Например, учитель, преподаватель, друг, соседка.

Термин «жизнестойкость» отображает более понятное сегодня благодаря психологии понятие — внутренняя опора. Внутренняя опора у ребенка может закладываться в довольно сложных условиях. Тут нет такого, что мы унифицируем человека — смотрим, насколько позитивен, стабилен, лабилен, как реагирует на стресс. Есть люди, которые сразу включаются в стресс, а есть те, кто оттормаживается.

Будем смотреть на психическую устойчивость: как справляется, близко ли к сердцу принимает. Это определенное научение — мог научить себя сам или у авторитетного, позитивного взрослого, который был к нему добр.

Также некоторые психосоматозы формируются посреди полного благополучия у взрослых, когда порог стресса был превышен многократно и человек не успел или не смог справиться, или долго находился в этом состоянии. А бывает, у ребенка было тяжелое детство, но он выбирается и буквально сам себя обучает, как с собой обращаться, как реагировать, как помогать себе, чувствовать себя хорошо, и у него получается.

«Мертвая семья» и кризис общения

Акулиничев: Вчера я писал статью про кибермошенников, и один из универсальных советов — всегда взять паузу, сделать прослойку между реакцией и решением. Меня удивляет, насколько это совпадает с нашим разговором. Но задам еще один вопрос, слегка провокационный: вы говорите, что внутреннюю опору может привить любой благожелательный взрослый. А может ли это быть блогер? Кто-то, кто существует в цифровом пространстве, объект нашего фанатства?

Тур: Тут нужно отвечать осторожно. Мы знаем, как легко блогеру выкатить перед человеком свое эго и начать делать из себя звезду.

Если конкретному человеку это помогает и он не чувствует себя под внушением — ничего плохого в этом нет. Если превращается в зависимость от публичного лица, от его благосклонности, или вот это слово «фанаты» — мне оно не очень нравится, — тогда будем осторожными.

Гораздо эффективнее — обычные чаты, группы, сообщества, где можно говорить, быть услышанным, кого-то поддержать. У нас в сообществе действует правило: выходит материал, вы можете что-то рассказать, а потом к другому человеку идете и что-нибудь ему доброе пишете.

Начинается коммуникация — что-то сказал, потом другого поддержал, и тебя потом поддерживают. Человеку нужен человек. Любая поддержка сгодится, главное, чтобы она была в обе стороны. Не просто «смотрю и получаю», а отвечаем, дискутируем, общаемся.

Нам важны блогеры, которые будут что-то доброе и полезное рассказывать подросткам, у которых порой нет никого вообще, они очень одиноки. Полезные молодые блогеры были бы очень кстати.

Акулиничев: Возникает вопрос: какую информацию по закону мы еще можем рассказывать подросткам. Остается крайне мало по-настоящему острого, о чем можно говорить. Это большая моя персональная боль — насколько мы, медиа и блогеры, зажаты: о суицидах говорить нельзя, наркотики мы не упоминаем, про ЛГБТ*-тематику вообще молчу. Но ладно, dura lex sed lex. А как вам удается не ловить звезду, если вообще удается?

Тур: Я над этим регулярно работаю со своим супервизором. Несмотря на то, что я не веду консультации, у меня весьма тревожный склад ума, я классический тревожник без примесей. Мы разбираем роли, эго, что я говорю, как говорю, где говорю, как работают группы, в том числе бесплатные. Я должна находиться в непрерывной супервизии.

Мой специалист, классический психотерапевт-психоаналитик, повторяет в ответ на тему «блогерства» и «звездности»: «Екатерина, не беспокойтесь, вы не истеричка». Если моим языком — я просто классический тревожник. Звезду я никогда не ловила, может быть, какой-то жизненный экзамен на это уже прошла.

Акулиничев: А желание начать давать советы всем и вся — как с ним?

Тур: На личные вопросы я всегда оттормаживаюсь, потому что снимаю шапочку эксперта и должна как-то ответить. А я не знаю, что ответить. Я никогда никому не даю советы. Даже в частных группах. Мое максимальное право — вопросы задавать. Это я люблю. Головоломки, шарады — хочу, чтобы человек думал.

А вот села и кому-то начала говорить, что делать — упаси Господи, такую ответственность на себя никогда не возьму, потому что если что случится, я спать не буду. Нет, спасибо, лучше воздержусь.

Акулиничев: У нас на проекте theGirl, ориентированном на более молодую аудиторию, сейчас проводится большой опрос поколения Альфа — тех, кто родился после 2010 года. Через партнеров из соцсети Likee забросили опрос туда, где подростки обитают. Пришло огромное количество мальчишек и девчонок от 10 до 14 лет.

Мы обнаружили вещь, которая нас, как в основном миллениалов в руководстве медиа, пугает. Примерно 70% подростков 10—14 лет отвечают, что основной их источник информации и коммуникации — это чат-боты. Значительную часть времени помимо одноклассников и коллег по интересам они общаются с чат-ботами.

Я иду в футурологию, конечно, и будущее нам не пощупать, но очень хочется. Что такой опыт взаимодействия с телом и такие советчики, как чат-боты, могут сделать с будущим поколением?

Тур: Знаете, мы боялись, что гаджеты вызовут зависимость у детей, но они напрочь вырвали из семей взрослых. Родителям нужно срочно очнуться и вернуться к детям. Теи разговаривают с чат-ботом, потому что дома никто их не слышит.

Это напрягает, потому что чат-боты либо примитивные, либо слишком умные, а значит, либо искажают информацию, либо передают то, что лежит в интернете. А ведь ИИ неизбежно пройдет два этапа развития: первый — собирает информацию из интернета и начинает наполнять интернет своими фейками, домыслами; второй — начинает учиться на фейках и на переписывании истории. Когда войдем во второй этап, наша реальность может треснуть.

Конечно, ИИ для детей — возможность развивать специфичный интеллект, когда общие знания уходят на второй план и дети приобретают специфичные навыки. Это будет вести к развитию талантов, наращиванию ресурсного потенциала. ИИ на самом деле будет выводить крутых специалистов. Но такое случится далеко не со всеми детьми — многие застрянут на уровне разговоров с ботом, уйдут в эскапизм, и мы многих потеряем.

У нас в школах не учат учиться. У меня второклассник, который за первый год обучения не научился писать. Если вспомнить нашу школу, мы целый год учились писать и писали хорошо, сейчас этого нет. А навык письма важен для формирования устойчивых нейронных связей.

У нас страдает много сфер. Дети уходят в чаты, быстро печатают, возможно, без грамматических ошибок. Но у нас же не только руки и мозг — у нас психика и душа. И вот что там им рассказывает бот? Хорошо, что стоят предохранители, хотя такой эпизод уже был в истории. Но родителям нужно срочно очнуться.

Акулиничев: Есть позиция, которую я не разделяю, но которая достаточно громкая — позиция прогрессиста-евангелиста и скептика по отношению к любой критике ИИ.

Такой оппонент сказал бы вам: «Слушайте, вы человек 1980-х гг., подзастряли в прошлом. Вы говорите — письмо от руки, но 150 лет назад от руки писали единицы. И ничего, развивались, умными были независимо от навыка письма. Возможно, вы застряли в стереотипе, что правильно писать от руки, читать бумажные книжки. Реальность меняется, правильно теперь другое». В роли посредника доношу эту позицию — парируйте!

Тур: А я согласна: возможности технического развития — это здорово. Главное, в ходе этой революции не потерять души. Пусть пишет, как хочет. Я тоже не ругаюсь, подпихиваю прописи иногда. Пусть читает электронные книги. Пусть слушает аудиокниги, хорошо.

Вопрос в другом. Что он написал чату, чего не смог спросить у мамы? Что спросил у ИИ, чего не смог доверить папе? Это вопрос доверия — у нас мертвые семьи. Есть метафора мертвой семьи: вечером, даже за столом, все сидят в гаджетах. Нам нужно разговаривать друг с другом. Мы массово психологизировались и еще меньше стали разговаривать. Делаем выводы по паттернам поведения, в которых не разбираемся, вместо того чтобы сесть вечером с мужем за стол.

А потом раз — и все, ты мне надоел, я развожусь. Поэтому у нас разводы, падает рождаемость. Много причин, почему она падает. Меня это расстраивает, хотя я позитивный человек.

Акулиничев: Тут очень много автоматизма. Велик соблазн прийти с работы и залипнуть в рилсы. А говорить, может, и не о чем — на работе ничего не произошло, дома все то же самое. Чего разговаривать, о философии?

Тур: Возьми рилсы, выведи на телевизор, посмейтесь вместе. Котиков включили и смотрим. Кино какое-нибудь посмотрите с детьми. Кинотерапия очень хорошо объединяет, потом только обсудите.

У меня дети смотрят ролики на RuTube — не всегда полезные, желейные медведи там всякие, какая-то ерунда. У нас с мужем правило: пять минут смотрят, потом ставим на паузу и спрашиваем: «Чего было? Ты чего посмотрел? Перескажи». Анализ, чтобы осознавали, что смотрят. Все это требует взрослого вмешательства — не контроля, а присутствия, чтобы доверие не было нарушено.

Где проходит грань между наукой и маркетингом

Акулиничев: Я про себя называю это режимом акына: что вижу, то пою. Темы нет, но можно обсудить машины за окном, деревья и птиц на прогулке. Это может не самый осмысленный разговор — Хайдеггер бы нас закритиковал за болтовню, был у него такой философский концепт: мол, за повседневной болтовней мы скрываем что-то реально важное. Но со времен Хайдеггера болтовни в каком-то смысле стало меньше: все замолчали.

У меня был один большой вопрос, который я хотел задать чуть ли не с первой встречи. Практически в любой большой теме есть книги, выступающие краеугольным камнем. Изучаешь принятие решений — читаешь Даниеля Канемана. Теоретическую физику — не пройдешь мимо Ричарда Фейнмана.

Если интересуешься психосоматикой — не обойдешься без книги «Тело помнит все» Бессела ван дер Колка. У вас недавно вышел весьма критический пост об этой книге. Наши эксперты цитируют ее вдоль и поперек. Выступите критиком: в чем проблема этой книги? Почему она не Библия в психосоматике?

Тур: К сожалению, ван дер Колк попался в ловушку рептильного мозга. Если в книжке серьезное упоминание рептильного мозга — когда автор не критикует теорию, а использует ее, — а мы знаем, что ван дер Колк построил на ней свой метод, — мы понимаем, что перед нами дилетант. Он не разобрался. Это не человек науки.

В этом году в научном сообществе началась прямо-таки отмена ван дер Колка. Научное сообщество увидело, что это ненаучная литература, и даже не научпоп.

Когда я с этой книгой столкнулась, изначально об этом говорила, попросила редакцию ни в коем случае не ставить нас вместе в подборке. Объясняю почему: в 1954 году Пол Маклин термин «лимбическая система». Нейроанатомы в тот же год приняли: да, такая метафора упрощает понимание зоны мозга, где образуются эмоции, как эмоция влияет на вегетативную нервную систему и дальше по ГГН-оси идет в тело.

Пол Маклин предложил теорию рептильного мозга. Он изучал мозг млекопитающих и предположил, что тот развивается по типу наслоения горных пород: сначала самые древние, потом более «новые». Выставил научную статью — реакция была молниеносной. Его сначала приняли, потом сказали, что это абсолютно ненаучно, и в конце концов отменили. Теория лимбической системы осталась, а рептильный мозг не приняли.

Однако авторы, которые упоминают рептильный мозг, перечат нейронауке. Они не знают, откуда взялся термин, и просто используют, потому что услышали в интернете. Отсутствует научная база.

Все, на чем строится рептильный мозг, — поп-психология и маркетинг. У нас Джо Диспенза, Бессел ван дер Колк, есть даже книга по нейропсихологии, где на серьезных основаниях — теория рептильного мозга. И есть статьи великолепной Лизы Фельдман Барретт, нейробиолога, которая рассказывает, почему это не просто псевдонаучно, а почему опасная теория. Авторы позволяют ей проникать в учебники — в Америке выходили учебники для психологов, где эта теория была написана как академический материал.

Мы говорим про ИИ, что он переписывает историю, а у нас то же самое происходит — маркетинг продает. Когда читаете упоминание рептильного мозга, сразу можно закрывать. Такие ошибки не прощаются в научных сообществах — это дилетант. Все, что он построил, надо делить на два и очень осторожно относиться.

Акулиничев: Кого тогда читать, если интересуешься темой психосоматики?

Тур: В психотерапевтических кругах Шандор Ференци остался на заднем плане, но он очень хорошо пишет и объясняет, помня в то же время о личной истории человека. Учебник «Психиатрия и психосоматика» под редакцией Виктора Солдаткина неплохо подойдет. Франц Александер пишет неплохо, по крайней мере понятно. Марк Сандомирский, «Психосоматика и телесная психотерапия» — тоже рекомендую.

Я очень рекомендую начать с книги Лизы Фельдман Барретт «Семь с половиной уроков о мозге». Это, по сути, психосоматика, хотя на обложке так не написано. Хорошая книга Камиллы Норд «Мозг знает, почему тебе плохо».

Тех, кого не рекомендую, называть не буду — обвинят, что конкуренцию не выдерживаю. Но есть книга, полностью дискредитировавшая словосочетание «доказательная психосоматика»: она не содержит ни одного научного источника. Как издательство согласилось выпустить книгу под названием «Доказательная» без единого источника?

Акулиничев: В завершение хотел бы вернуться к вашему тезису, что ваша роль — задавать вопросы, а не раздавать советы. Попросил бы вас озвучить тот вопрос, который читателю стоило бы задавать себе чаще, громче, острее.

Тур: Если завтра утром я решу стать по-настоящему счастливым человеком, верным самому себе, — что я сделаю в первую очередь?

Акулиничев: Хороший вопрос. У меня в голове нет сходу ответа. Хорошо, если читателей мы тоже оставим в этом размышлении с обещанием когда-нибудь вернуться к теме психосоматики вновь. Ответы на читательские вопросы Екатерины Тур можно прочитать у вас на сайте в большом количестве. Спасибо, Екатерина. Вам хорошего теплого вечера в Петербурге!

Тур: Спасибо, Александр! До встречи!

^{* Движение ЛГБТ признано экстремистским, и его деятельность запрещена на территории России.}