Диалоги о теле. Разговор № 3. Что ботокс и татуировки расскажут про наше детство?

Когда красота становится сектой?

Акулиничев: На прошлой неделе мы закончили разговор на теме косметологии — чрезвычайно интересной, по крайней мере для женской части нашей аудитории. Наверное, я бы хотел с этого и начать.

Вот с какого наблюдения: про российских женщин сложилось мнение, что они чрезвычайно внимательны к собственной внешности, к борьбе со старением. Тот уровень косметологических и бьюти-услуг (а особенно, внимания к ним!), который присутствует в России, феноменален даже для ведущих европейских стран.

Во-первых, соответствует ли мое наблюдение тому, что видите вы? И во-вторых, с чем связано внимание россиянок к внешности и нежелание видеть следы старения?

Тур: Спасибо за вопрос. Он, как обычно, многослойный, но мне кажется, это огромная общемировая проблема. Просто за российскими женщинами мы наблюдаем как за близким кругом — видим рекламу, видим конкретных женщин, которые делают процедуры.

Даже в соцсетях довольно часто появляются ролики, где женщина что-то себе сделала и рассказывает, хорошо ей стало или плохо. Я человек, вообще не подписанный на косметологию, но и мне такие ролики попадаются. Возможно, это эффект наблюдателя: находясь в среде, мы замечаем, что у нас это распространено.

Но по факту страдают женщины всего мира. Если посмотреть математически — работает процедура или нет, — придется поделить весь рынок косметологии примерно на десять. Потому что процедур, которые действительно что-то делают, а не дают краткосрочный эффект пустышки, очень мало.

Про эффект пустышки могу пожаловаться и на некоторые косметические средства. Я человек, который, когда чего-то не понимает, заходит в тему и начинает копаться. Так я в свое время забрела в гвоздестояние, потратила полтора года, чтобы убедиться, что это очень опасная штука — из-за нее идет нарушение ноцицепции (активность в нервных волокнах периферической и центральной нервной систем, определяющая восприятие боли, — прим. ред.) и разрушение нейронного поля в мозге. Позже я забрела в, прости господи, тета-хилинг — это вообще отдельная секта, просто тема для отдельного разговора.

Акулиничев: Мы в прошлый раз говорили о стыде — и вот, снова он.

Тур: Да, стыдная вещь. Я разобралась, и теперь у меня четкое и жесткое представление: этим заниматься нельзя. То же самое было и с другими направлениями. Мне однажды попалась рекомендация от подруги: «Катя, вот вышла такая маска для лица, эффект Золушки. Намазываешь — и весь вечер ты как отфотошопленная королева».

Мне не то чтобы хотелось побыть королевой, но было интересно, что за эффект. Маска стоила 17 или 18 тысяч — это было давно. Я ее нашла, купила, намазала, сижу жду. Потом смыла — состав оставлять на лице было страшно.

А потом случайно попался разбор этой маски. В ней опасное химическое соединение, которое вызывает глянцевый эффект именно когда вы ее не смываете. А затем — иссушение, истончение, нарушение микробиоты. У женщин, которые часто ее наносят, развивается акне, появляются высыпания, воспаления, пигментные пятна, и с этим очень тяжело бороться. Это именитый бренд, к слову.

В итоге у меня все люксовые бренды пошли под анализ. Пришлось нарабатывать навык разбираться в косметике, чего вообще не хотелось делать так-то. Но приходится — продают потенциально вредные средства. Это касается многих известных марок.

Я сейчас с удовольствием использую доступные кремы отечественных производителей, у них хорошие лаборатории. Еще можно выделить корейскую косметику и корейский рынок косметологии — они сейчас впереди планеты всей. В отличие от агрессивных процедур, направленных на выжигание среднего слоя дермы, у них подход более щадящий. Они первыми изобрели экзосомы, и ничего нигде не выжигается.

Акулиничев: Причем лет 20–30 назад, в золотую эпоху глянца и Голливуда, было много образов, на которые можно было сослаться. Будешь выглядеть как Синди Кроуфорд, как Джулия Робертс. Сейчас эпоха соцсетей размыла этот стандарт. Нет какого-то «будешь выглядеть как человек X». Будешь выглядеть просто нейтрально хорошо — вылизано, отфотошопленно, а теперь немного ИИ-шно.

Мне кажется, сам эталон превратился в симулякр. Раньше были эталоны, которые тоже были симулякрами, но сейчас даже эталон отсутствует как таковой. Мы не понимаем, на кого хотим быть похожими.

Тур: На какое-то усредненное число, и у нас много одинаковых лиц получается. Не обижая никого, но наблюдая за соцсетями, я понимаю, что не понимаю, кто передо мной.

Акулиничев: Собственно, кроме очевидного давления рынка, что еще заставляет женщин поддаваться на эту рекламу? Реклама есть реклама, можно плюнуть и не обратить внимания. Но косметология и косметика попадают в какой-то нерв, который существует и вынуждает действовать неосознанно даже очень осознанных людей.

Тур: Это то, с чего мы начали первое интервью — стыд. Когда ребенок растет в среде, где ему нужно подтягиваться до определенной планки, иначе в нем разочаруются, изгонят из семьи или пригрозят, что не будут любить, — это создает дефицит. Внутри ребенка устанавливается некий рычаг. В метафоре мы называем это рычагом: нажатие приводит к тому, что ребенок лучше старается. И он правда старается.

Проблема в том, что он вырастает, а маркетологи знают эти крючки, педали, рычаги — и просто продолжают нажимать. Девушка с крепкой внутренней опорой, у которой такие механизмы в детстве отсутствовали, прежде чем принять решение что-то в себе проколоть, будет сомневаться и трепетать от мысли, что кто-то коснется ее тела, внешности, индивидуальности.

Она не допустит даже мысли о вмешательстве в свою внешность. При этом она может за собой ухаживать — арсенал кремов, тоников. Здоровый уход — это часть телесного интеллекта.

Сегодня есть направление, когда актеры и популярные женщины выступают за естественное старение. Мы вчера с мужем смотрели новый фильм с Джулией Робертс и обсуждали, как хорошо она выглядит. Все, что раньше делало ее немного странной, стало изюминкой. Да, у нее морщинки, складочки — но это очень красивая, живая женщина с полностью сохраненной мимикой. Она не дала к себе прикоснуться.

А девочка с рычагом стыда позволяет и не такое. Сломана телесная защита: со мной можно делать все, я открытый лист или черновик, в котором можно править. Мы часто обсуждаем это в теме телесной безопасности — как легко решиться на операцию, когда она тебе не нужна.

Я говорю про разные направления пластики, против которых в определенном возрасте ничего не имею. Иногда это правда нужно — могут быть разные дефекты. Собака укусила за лицо, или у меня был случай: девушка упала с велосипеда в детстве, стерла себе половину губы.

Мы обсуждали, и она поставила временный филлер, чтобы выровнять губы. Походила шесть месяцев, поняла, что нет, это не я, и удалила. Теперь ходит счастливая — эксперимент удался, ничего никуда не мигрировало. Ей нужен был этот опыт, чтобы понять, что неровная губа делает ее особенной.

Нам нужна огромная контркампания, которая будет говорить каждой женщине, что она прекрасная и ничего с собой делать не нужно — в рамках здорового телесного интеллекта. Кремы, баночки-скляночки — это что-то женское, мне тоже нравится. У меня специальный холодильник для косметики, открываю, смотрю, закрываю. Это как хобби — находить интересные составы, намазывать. У дочки уже так же.

Стандарты красоты и гендерная несправедливость

Акулиничев: Что интересно, на противоположном полюсе — мужчины, у которых типичный товар — это шампунь «шесть в одном»: гель для душа, шампунь, зубная паста, дезодорант в одном флаконе. Им транслируется: «Вы и так прекрасны, помылись — зашибись». К барберу можете сходить, но это уже приобретение последних 10 лет.

Однако мы ходим по улицам и видим, что запущенных мужчин в Москве гораздо больше, чем женщин, не следящих за собой. Лишний вес, и много чего еще. Получается, стратегия, к которой вы призываете, уже реализована в другом гендере — и ничего хорошего из этого не вышло.

Тур: Хороший вопрос, но все не так просто. Разговор идет про телесность, и получается, что и одни, и другие от тела отключены. Мальчикам не говорят, что с тобой все в порядке, — вообще ничего не говорят. Это само собой разумеется, легким флером проходит за отношениями в семье.

Мальчику: помылся, голову помыл, молодец. Носки новые нашел — прекрасно. Ему не прививают телесность, не учат любить свое тело, ухаживать за ним как за домом. Не учат зарядку делать по утрам. Не учат чувствовать тело — как приятно тянется, как приятно сжимается.

Отсюда отсутствие культуры тела, уважения к себе. Отсюда неухоженные мужчины, которых часто разбивает депрессия, потому что им нельзя испытывать чувств. Проблема в том, что ни там, ни там нет счастья. Одни тянутся, другие уже не знают, к чему тянуться.

Акулиничев: В своем ответе вы много говорили про баланс — какую грань выбрать, что делать, что нет. Как нашей средней читательнице, условно тридцатипятилетней девушке, понять, какие процедуры или средства ей действительно нужны? Как не побежать на маркетинговые уловки и при этом сказать нет давлению?

Тур: Как бы страшно это ни звучало, но придется разбираться в процедурах. Первое обращение к косметологу должно быть в хорошей клинике, которая дорожит репутацией. Но даже мне это не помогло, а я зубастый, неудобный пациент. Молодую девушку могут быстро повести в дебри, поэтому на первой консультации нужно взять план рекомендаций, дома сесть, все изучить — плюсы и минусы — и не бояться читать плохие отзывы.

Возьмем ботокс. Если по окончании действия процедуры возникает негативная эмоциональная реакция, стимулирующая подсаживаться, — вводим в черный список. Вы не должны зависеть от уколов. Когда действие ботокса прекращается, женщина расстраивается, себя не любит, тревожно думает: «Вот-вот мне пора».

В долгосрочной перспективе морщин будет меньше, но какой ценой? Не проще ли перестроить мимику — потратить 90 дней на то, чтобы проследить, как вы улыбаетесь, морщитесь, какие мышцы работают, и позаниматься телесной гигиеной эмоциональности. В долгосрочной перспективе это вернет нормальный тонус лица.

Акулиничев: Допустим, филлеры?

Тур: Филлеры не вывести никаким растворителем — они внутри волокон, удаляют хирургически во время подтяжки. Все в отеке, восстанавливается тяжело. Отеки могут сохраняться даже после того, как филлер убрали. Это лотерея — не знаешь, куда мигрирует, как поведет себя. Вводить в лицо вещество для объема — это дико звучит по отношению к своему телу.

С другой стороны, краеугольный камень противников косметологии — фейсбилдинг. Мимические мышцы — не бицепс, им не нужны нагрузки. Накачивая лицевую мускулатуру, вы увеличиваете силу гравитации. Накачивать лицо нельзя.

На помощь приходят массаж и самомассаж. Легкая гимнастика для шеи, груди, упражнения для платизмы. Много вариантов, которые потребуют вечером перед сериалом заняться собой. Есть умные микротоки — даже хорошие домашние аппараты. Лимфодренажные аппараты.

То, что помогает функции, но не нарушает анатомию. А все, что попадает в анатомический слой, вызывает вопрос: что будет дальше? Нас должно пугать, что что-то может быть необратимым.

Акулиничев: А где должно стать страшно? В какой момент?

Тур: Когда предлагают сложные процедуры — лазерную шлифовку, которую я считаю абсолютно бесполезной, только повышающей регенерацию клеток и риск образования не тех клеток. Все виды инструментального лифтинга — они плодятся с такой скоростью, что прошлогодние названия уже неактуальны.

Любые виды, где вас нагревают. У нас правило: лицо не греем. Даже дома. У вас там коллаген, который не должен сворачиваться. И все эти истории про то, что якобы при RF-лифтинге коллаген сворачивается и на его месте образуется новый, — гадание на кофейной гуще. У одной женщины он свернется и восстановится, а у другой останутся рубцы. То же с нитями — вставить в лицо нить с зазубринами, которую не вытащит даже хирург, — огромный риск.

Акулиничев: Если не дай бог авария какая или иная травма — страшный потенциал для искажения лица.

Тур: А что, если врач не умеет ставить эти нити? Увы, знаю и такие истории.

Акулиничев: Мне кажется, есть момент, связанный с циферками возраста. Есть неуловимая планка — то ли 30, то ли 40, — при приближении к которой возникает мандраж: кажется, изменения уже никуда не денешь, межбровная морщина появилась, седина вовсю прет. Цифры возраста выступают дополнительным давлением: «Надо уже вот сейчас сделать что-то, а то потом буду выглядеть как старуха».

Тур: К счастью, не все в этой сфере маркетинг, но нужен грамотный подход. Перед нами подросток, у которого меняется микробиом лица. У меня дочь-подросток. Ей огромный арсенал не нужен, но нужен тоник, хорошая умывалка, которая очищает, но не высушивает. Крем с про- и пробиотиками, чтобы кормить кожу полезными бактериями. Так мы обучаем девочку ухаживать за собой и помогаем коже справиться с гормональными колебаниями, снижая риск акне.

Дальше — 20–25 лет, косметика чуть активнее. Рынок превентивного вмешательства богат: витамин C, пептиды, соединения для тонуса. Учитываем периоды снижения и набора веса, беременности, лактации.

30 лет — становимся серьезнее, усиливаем воздействие. Помним, что сквозь девять слоев неороговевающего эпителия почти ничего не пройдет, значит, повышаем грамотность и выбираем то, что работает. Внедряем лимфомассаж, вечерний массаж лица, утреннюю гимнастику, которая не накачивает, а возвращает подвижность. Косметика работает в этапы: умывание, тоник, сыворотка, крем.

Утром и вечером разные препараты. Возможно, по рекомендации врача — что-то внутрь. Но если косметолог выкатывает список более чем из трех препаратов — убегайте. Скорее всего, это БАДы, а печень у вас одна. Частота токсических гепатитов сейчас высокая.

Дальше — процедуры, но индивидуально, потому что типы старения разные. Зная свой тип, можно вести более уверенный диалог с врачом-косметологом.

Мне одна врач прицепилась к моим морщинам на лбу. У меня был тяжелый день, пришла колючая. Она говорит: «Екатерина, у вас морщины на лбу, надо поставить ботокс». Я говорю: «Я не ставлю ботокс». Она: «Ну, ломайте свое лицо дальше». Больше я к ней не ходила.

Акулиничев: Слушайте, я как человек из научной парадигмы соглашаюсь — осознанный подход классный. Но внутри меня живет воспитанный российскими реалиями мужчина, который говорит: «Господи, это же просто пипец сколько времени каждый день». Четырехступенчатые уходы, утро — массажик, это невозможно. Возникает ощущение, что ты живешь в парадигме обслуживания своего тела. Это как будто крайность, нет?

Тур: Мы превращаем это в ритуал возвращения к себе, а не в рутину для выполнения функций внешнего мира — работы, суеты, уведомлений. Его можно ловко комбинировать с тем, что нравится: включила аудиокнигу и параллельно что-то делаешь.

Это важно даже для мозга, которому нужно переключаться. Он не может постоянно работать. Ему нужно время наедине с собой. И этот «ужас», что времени мало, на самом деле полезный — он показывает, что нужно выдирать время для себя. Прямо выдирать.

Акулиничев: Вот здесь тема, в которой хочется остановиться. Что вы называете временем для себя, а что нет?

Тур: Когда вы выключаете телефон и пребываете наедине с собой или с семьей. Я человек семейный, для меня это особое время. Очень классно делать упражнения с детьми — вечером, не утром, потому что утром они невыспавшиеся ворчащие клубочки. Вечером включаем музыку и безумно дрыгаемся. Для меня семья — как храм, здесь нет телефона, работы, уведомлений.

На языке нейронауки: есть осознанность, а есть самоосознание — второй уровень мышления, когда мы включаем внутреннего наблюдателя, прерываем потоковые шумные мысли и начинаем наблюдать за тем, что происходит внутри. Нам важно научиться определять, что для тебя — время для себя.

Потому что расщепление, в котором мы росли, привело к тому, что мы не знаем, чего хотим, что чувствуем. Когда время кажется пустым, внешний шум переключает. Нужно убавить внешний шум, чтобы увидеть, что мы внутри наполненные. Каждому читателю полезно задать вопрос: какое время вы назовете временем для себя и чем оно будет наполнено?

Акулиничев: Для кого-то оно может быть наполнено и телефоном с рилсами, если это позволяет переключиться.

Тур: Допустимо — было даже исследование, доказавшее, что рилсы с котиками улучшают настроение.

Акулиничев: Когда мне тревожно, я смотрю старые нарезки гонок «Формулы-1» или голов древних футбольных матчей. Да, залипаю в алгоритм и проваливаюсь в луп из видеороликов, которые я вообще-то много раз видел, но тревога постепенно исчезает. Хотя злоупотреблять, наверное, не стоит.

Екатерина, я хотел бы шаг в сторону: на каком этапе к теме внешности и ухода подключается психосоматическая история? Когда уход становится навязчивым, или неприятие внешности запускает психосоматозы? Где эта точка перехода и как ее поймать?

Тур: Самый яркий пример — соматоформное расстройство, выведенное еще Фрейдом: когда ты настолько не готов смириться со своей внешностью, что не можешь остановиться ее менять. Мы все знаем примеры, когда женщины и мужчины доводили себя операциями до безобразия, не могли остановиться, несмотря на наркозы и риски для здоровья. Тут нет гендера — есть детская травма. Это переход, за который заходить нельзя.

Более смазанный вариант — ОКР, обсессивно-компульсивное расстройство, вмешивающееся в рутину. Когда нужно каждый день делать определенный набор процедур, и не сделать — повысится тревога: «Завтра проснусь старой, дряхлой, ничего не поможет». Если такая пружина растягивается, грань уже показалась. Вы имеете право пропустить одну-две-три процедуры, особенно в отпуск. Ничего страшного не случится. Мы должны быть пластичными. Это рутина, а не строгое правило.

То же в спорте и еде. Подсчет калорий отрабатывается в ОКР: женщины давно не считают, но все равно считают. Навязчивая форма подкалывания себя тревогой и аутоагрессией. Как только появляется слово «аутоагрессия» — начинаем отступать и смотреть, что происходит. Почему в этой процедуре вы увидели точку контроля?

«Татуировка — единственная форма обретения власти над телом» и при чем тут теория поколений

Акулиничев: А с татуировками как?

Тур: Татуировки выношу в отдельную тему. У тех, кто пережил травмирующий детский опыт, татуировка — единственная форма получения власти над телом. Показать: хотя бы это мое, тут я имею площадь для самовыражения. Но иногда татуировка — просто татуировка. У нас очень много людей с татуировками, и мы не можем сказать всем, что вы больные. Это негуманно и противоречит основам врачевания и психотерапии.

У меня был случай: женщина-врач написала, что все люди с татуировками — психопаты. Мы довольно активно ругались. На мой взгляд, это проблема специалиста — такое говорить. Курсы этики не должны проходить мимо помогающей профессии. Человека поранить очень легко, подсадить что-то ложное — нам на себя такое брать нельзя.

Акулиничев: Татуировки, пирсинг, шрамирование, окрашивание волос в радикальные цвета — где они с точки зрения взаимодействия с телом? Когда это самовыражение, а когда обсессивно-компульсивная история или селфхарм? Это следствие общественного давления или мода, которая сойдет?

Тур: Во-первых, это правда мода. Во-вторых, всегда смотрим на конкретного человека. Если начинает вредить — нехорошо. Если все в порядке, волосы не повреждаются и не выпадают — почему бы и нет?

Почему это модно: поколение, не имеющее телесности, получило свободу в формах самовыражения. А наша молодежь воспитывается в среде взаимного уважения, им поясняют, что твое тело — твое тело, никто к нему не прикоснется. У нас потихонечку спадает распространенность — молодежь любит свои тела, не дырявит их просто так, выступает за натуральность.

Интересный момент про волосы. Я работаю в основном с теми, кто пережил травмы. У этих детей пропущен пубертат — свобода самовыражения, социальный импульс. Они другим занимались, выживали. Потом приходят в терапию, мы снимаем тревогу, наращиваем ресурсы — и в какой-то момент у них начинается пубертат. Красят волосы в розовый. Один мужчина купил мотоцикл, начал кататься на даче. Все в безопасных формах, без вредительства. Но все этапы созревания очень важны.

Акулиничев: Если не прошли в 16 — пройдем в 36.

Тур: Да, и желательно осознанно, а не в кризисе среднего возраста.

Акулиничев: Какое именно поколение вы называете «не имеющим телесности»?

Тур: Восьмидесятые-девяностые годы рождения, иногда семидесятые. Те, кого воспитывали бумеры.

Акулиничев: Почему именно это поколение лишилось телесности и при чем тут бумеры?

Тур: Это не касается буквально каждого, но статистика неумолима. Старшее воспитывающее поколение не обладало определенной формой зрелости. Разные сочетанные детские травмы. Не было заботы, была дозированная любовь, много обесценивания. Ребенок не считался в доме значимым человеком.

Если сложнее: много алкоголизма, психопатологий, включая истеричных матерей. Мы сейчас их разбираем — я выкладываю статью, и приходят сотни, тысячи комментариев: «Да, это со мной было».

Не везде так — есть здоровые семьи. Миллениалы в некотором проценте переламывают этот опыт. Сами не имея телесности, учат детей обратному — взращивают самостоятельно и передают иной опыт. Это огромная работа, у них много пагубных привычек, нагрузка большая. Но справляются, читают, работают над собой. Поэтому им очень нужно время для себя — прямо прописать рецептом.

Акулиничев: Здесь колоссальный соблазн сделать шаг дальше, но уйдем в социальную философию или политику. Знаете, чего я не ожидал в наших диалогах: что к третьей беседе мы натурально зайдем ровно в ту тему, которой посвятили полбеседы с философом Алексеем Соловьевым. Лабиринты «Диалогов» внезапно пересеклись.

Завершая беседу, которую я вижу как предпоследнюю, хочу перебросить мостик к финалу — поговорить о психосоматике и вернуться к первооснове ваших будней. Но я так понимаю, что вы видите оптимистические нотки в отношении зумеров и поколения «альфа». Есть ли позитивные перспективы, может быть, подтвержденные исследованиями, по снижению психосоматических заболеваний в будущем?

Тур: Начну так: я всегда за ребенка. Это мое предназначение — стоять на стороне детей 365 дней в году, не только 1 июня. Каждый ребенок уникален, удивителен, и у него все будет хорошо, уже потому, что он здесь есть. Неважно, сколько лет, мальчик или девочка.

По поводу психосоматозов нужно поднимать исследования. Альфу изучают меньше — возможно, потому что они еще маловаты. У них правда могут пока не формироваться психосоматозы ввиду возраста. Основной когортный пол — мужчины и женщины восьмидесятых-девяностых. У них очень богатая почва: классические психосоматозы — нарушения работы кишечника, дерматозы на нервной почве, головные боли напряжения, спазмы жевательных мышц, мышечные боли разных локализаций.

Можно смотреть и специфические: нарушение работы щитовидной железы на фоне перманентного напряжения и тревоги — перестраивается работа гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси, нарушается гормональный баланс.

Страдает все тело, потому что щитовидная железа — королева. То же — стресс влияет на блуждающий нерв. Стоит ему затормозить, и все идет наперекосяк: повышается кислотность желудочного сока, возникают психосоматические гастриты, повреждается слизистая, присоединяется хеликобактер.

Поэтому предлагаю рассматривать тело как единое целое с человеком, не делить тело и разум, но и в гадание по симптомам не уходить. Рассматривать конкретно тревогу и сложные эмоциональные переживания, которые ее повышают. Возраст здесь меньшую роль играет — значение имеет среда. Среда предопределяет будущее. Чему ребенок обучился нейробиологически, то он и понесет в свою реальность.

Акулиничев: Мне как главреду Psychologies.ru очень нравится ставить тревогу во главу угла. Кажется ценным потоптаться в следующий раз на источниках тревоги и связанных с нею заболеваниях. Спасибо за очередной интересный разговор.